(с профессором под чесночным соусом)

(Из записок одного человека)

I

Я сидел один в своём кабинете поздним вечером. На столе догорала свеча — я нарочно не зажигал электричества, потому что хотелось думать не торопясь, как это бывает только в полутьме. За окном было темно, и только изредка слышался свисток паровоза — где-то далеко, на станции.

Я думал о том, как много изменилось за последние годы. Появились машины, которые пишут тексты. Люди пугаются, спорят, кричат: «Искусственный разум убьёт литературу!» И мне самому прежде было страшно. Но теперь, после одного случая, я смотрю на это иначе.

В молодости я писал рассказы. Я любил это занятие — сидеть за столом, подбирать слова, искать единственное, верное. Но я не любил то, что было вокруг этого: бесконечные переписывания черновиков, правка запятых, замена «который» на «что» и обратно. Эта чёрная, рутинная работа отнимала больше сил, чем рождение замысла. И сколько раз я думал: «Хорошо бы иметь помощника. Человека, который взял бы на себя эту механическую работу, а мне оставил бы главное — мысль, образ, ту искру, ради которой я и пишу».

И вот такой помощник явился. Не человек — машина. Искусственный разум. И теперь я хочу рассказать, почему это не горе, а радость.

II

Неделю назад ко мне приехал приятель. Он тоже пишет, хотя больше для себя, не для печати. Мы сидели на веранде, пили чай, смотрели на сад, который только начинал зеленеть. Он человек добрый, но ветреный — язык без костей, а в голове чаще ветер, чем ясные мысли.

Молчали мы долго. Это хорошо — молчать с тем, кого любишь. И вдруг он говорит — ни с того ни с сего, просто чтобы нарушить тишину:

— А что, если, брат, профессоров есть? С чесночным соусом?

— Что есть? — переспросил я, думая, что он шутит.

— Ну, профессоров, — говорит. — Вырезка профессора под чесночным соусом. Как утку. Представляешь?

Засмеялся. Допи́л чай. Посидел ещё минуту — и ушёл. Только калитка скрипнула.

Вот и весь разговор, сударь мой. Семь слов. Искра. Сырая, глупая, никчёмная. Болтун он и есть болтун. Чиркнул спичкой — и был таков. А развить мысль, построить из неё здание — ума не хватило.

Я же, оставшись один, задумался. Сижу на веранде, смотрю на сад, на первые зелёные листья, и думаю: «А что, если взять сию нелепую искру и превратить её в чертёж? Ибо не всё ли равно, кто подал повод, коли мысль доводит до ума тот, кто привык думать не торопясь, по-настоящему?»

И начал я выстраивать, неторопливо, как дом на добром фундаменте.

Вот первое. Защитники зверей — коих ныне развелось много — вместе с биологами добиваются закона. Закона о том, что животные суть разумные существа, равные человеку. С душою, с характером, с правом на жизнь. Закон принимают. Все хлопают, дамы плачут от умиления, кошек целуют.

Второе. И тут возникает вопрос. Вопрос, от которого, признаюсь, мне самому стало не по себе. Вопрос логический, железный, как тот закон. Если звери нам ровня — почему мы едим зверей? И почему мы не едим людей? Дискриминация получается. Видовая. Логика, она неумолима, как судьба.

Третье. Защитники зверей — народ деятельный, шумный. Они ходят в парламент, они кричат на площадях, они митингуют. А обыватели молчат. Ибо заняты хлебом насущным, семьёй, работой — или просто боятся. Что из сего следует? Активные побеждают. И принимается новое решение: людей — тоже можно употреблять в пищу.

Четвёртое. Сначала — бесполезных. Бродяг, пенсионеров, чиновников нерадивых — одним словом, тех, о ком никто не хлопочет. Потом — фермы по разведению людей. Как скотина, только люди. А в модных ресторанах, у лучших поваров, — деликатес: вырезка профессора под чесночным соусом. Подавать горячим, под соусом, с гарниром.

Вот, сударь мой, какой синопсис я выстроил. От первого «если» до последнего «соуса». Приятель-болтун дал мне только спичку — «профессора с чесноком». А дом возвёл я. С фундаментом, со стенами, с крышей.

Сюжет вышел страшен не жестокостью, а своей железной логикой. Именно такими сюжетами и стоит заниматься — чтобы будить совесть, заставлять думать, а не просто развлекать.

III

— А теперь, — сказал я сам себе, — надо бы написать этот рассказ.

Но писать не хотелось. То есть хотелось — замысел, образ, эта страшная конструкция — всё это было во мне и требовало выхода. Но писать — выводить буквы, царапать бумагу, перечёркивать одно слово и подбирать другое — не было сил. Не было охоты. Была только усталость от предстоящей возни с черновиком.

И тут я вспомнил о нём. Об искусственном разуме. О машине, о которой столько спорят.

— А что, — сказал я себе, — не попробовать ли? Пусть машина сделает чёрную работу — облечёт мой чертёж в гладкопись.

Я открыл окно механизма, переписал свой синопсис — весь, от первого «если» до последнего «соуса» — и отправил.

Через минуту рассказ был готов.

IV

Я прочитал. И — о, как это было странно! — текст был хорош. Гладок, строен, без ошибок, без той неуклюжести, которая так часто портит хорошие замыслы. И главное — он сохранил остроту моего чертежа. Логика не стушевалась. Ужас не угас. Смысл остался.

Машина не добавила ничего от себя — ни вздоха, ни лишней эмоции, ни глупого восклицания, ни фальшивой слезы. Она просто взяла мою конструкцию и облекла её в слова. Чисто, быстро, без дрожи. У неё нет души — и потому она не пытается изображать чувства, которых не испытывает. Она просто служит.

И я вдруг почувствовал не страх, а облегчение. Большое, светлое облегчение.

Потому что я понял: эту чёрную работу, эту муку запятых, эту скуку черновиков, это убийственное переписывание одного абзаца по десять раз — всё это может делать железо. А человеку остаётся то, ради чего стоит жить: придумывать, чувствовать, страдать по-настоящему, а не делать вид, что страдаешь над грамматикой. Строить чертежи, а не класть кирпичи.

— Кто же автор? — спросил я себя.

И сам себе ответил. Есть старая профессия — литературный обработчик. Это человек, который по заказу автора берёт его мысли, наброски, черновики и превращает их в связный текст. Авторство остаётся за тем, кто придумал и выстроил сюжет. А обработчик — ремесленник, хотя и искусный.

Так вот, искусственный разум — это мой литературный обработчик. Только без капризов, без жалоб и без просьб об авансе.

И здесь — формула, которую я вывел тем вечером. Формула простая, как всё настоящее:

Человек — смысловой архитектор.

Искусственный разум — технический исполнитель.

Приятель-болтун, который ляпнул семь слов и ушёл, — даже не архитектор. Он — случайный прохожий, показавший пальцем на пустырь. Архитектор — я. Потому что без моего чертежа так и остались бы семь слов, развеянных ветром.

V

— Ещё я вспомнил про бурлаков, — сказал я себе (а это бывает — разговаривать с собой, когда думаешь о важном).

Что — бурлаки? Были люди, которые тянули баржи по Волге. Тяжёлая, страшная, бесчеловечная работа. Пришёл паровой двигатель — и бурлаки стали не нужны. Многие плакали, многие проклинали машины. Но появились механики, кочегары, капитаны. Работа не исчезла — она стала легче, чище, человечнее. Те же самые люди, которые надрывали спины, выучились — и живут теперь лучше.

Или лудиты. Ткачи, крушившие станки. Они кричали: «Машины отнимут хлеб!» Не отняли. Тканей стало больше, цены упали, одежда перестала быть роскошью. А те, кто выучился работать на станках, живут теперь лучше, чем их деды, которые ткали вручную и умирали от чахотки.

Так и здесь. Искусственный разум не отнимает у писателя творчество. Он отнимает у него только чёрную работу. Тяжёлую, скучную, ненужную. А творчество — придумывание сюжетов, поиск смысла, работа с идеями — остаётся человеку.

И это, я понял, великая правда. Писатель — не переписчик. Писатель — тот, кто мыслит. И теперь у него наконец появилось время для настоящего дела.

VI

Я подумал о правах. Потому что без ясности в этом вопросе нельзя.

Юристы, слышал я, предлагают ввести «создателя заклинаний для машины», «машинного соавтора», особую собственность на машинное сочинительство. Но это, я думаю, ошибка. Большая ошибка.

Искусственный разум — инструмент. Как лопата, как плуг, как та самая свеча, которая горит на моём столе. Если я купил лопату и вырыл колодец — колодец мой. Лопата не требует доли. Только если я безумен и подписал договор, что отдаю хозяину лопаты тридцать процентов воды из колодца. Но я не безумен.

Для моего рассказа достаточно одной строки:

Архитектор смысла (синопсис): я.

Искру подал: приятель-болтун (спасибо ему — но не более того).

Литературная обработка: искусственный разум.

И довольно. Никаких новых законов, никаких новых чиновников, никаких новых заседаний. И так бюрократии довольно — она хуже любого ИИ.

Но — и здесь я должен предупредить, как предупреждают перед важным делом, — читай условия, писатель. Мелкий шрифт — он для того и мелкий, чтобы ты не читал. А ты прочитай. Потому что в некоторых сервисах написано: «Всё, что ты создал, — наше». Нажал «Согласен» — и прощай, профессор. Не жалуйся потом.

VII

Я дал почитать этот рассказ одной женщине. Доброй, умной женщине, которая много читает. Она прочитала и побледнела.

— Если так пойдёт, — сказала она, — мы будем есть детей.

— Сударыня, — сказал я, — это выдумка. Сатира. Художество. Я придумал эту конструкцию из глупой искры болтуна. Профессора не едят.

— Но написано складно, — сказала она. — Как правда. Значит, правда?

И я подумал: вот где настоящая беда, вот где корень зла. Не в том, что машина пишет тексты. А в том, что люди разучились отличать вымысел от правды. В том, что гладкий слог принимают за истину, а шероховатый — за ложь.

И теперь многие требуют маркировать: «Создано с помощью искусственного разума». Но, мне кажется, это не то. Совсем не то.

Маркировать нужно не инструмент, а жанр.

• Документальное — то, что было на самом деле. Как этот паровоз за окном, как этот сад, как эта свеча.

• Художественное — то, что выдумано. Как профессор под чесночным соусом.

А «сделано с помощью ИИ» — это второстепенная подробность, как «напечатано в типографии». Её можно написать мелким шрифтом, но не она главная.

Ибо если кто под видом новостей пускает в ход подметную выдумку — это обман. Мошенничество. И законы против обмана есть. Не надо новых. Надо честно говорить: это правда или это сказка.

VIII

— А ещё боятся, — сказал я себе, — что искусственный разум наплодит горы бездарных текстов. Что читатель утонет в хламе.

А вы бывали в книжных лавках? Бывал. И что там видел? Много плохого. Много пустого. Много такого, что не стоило бы печатать. И это — до всякого искусственного разума.

Бездарные тексты были и будут. Искусственный разум просто сделает их грамотными. И только.

Талантливый человек, у которого руки не пишут, но голова варит, теперь сможет за минуту получить черновик и всё время отдать смыслу. А бездарь как был бездарем, так и останется. Просто его станет больше видно.

И это не катастрофа. Это — освобождение. Освобождение от иллюзии, что грамотность есть талант. Освобождение от рутины, которая душила живое.

IX

Приятель уехал. А я остался один. Свеча догорала. Паровоз где-то вдалеке свистел уже реже, а потом и вовсе замолк. Я думал о том, что век живём удивительный.

Прежде писатель тратил три четверти времени на ремесло — на то, что может делать машина. И только четверть — на мысль. Теперь можно вывернуть это: три четверти на мысль, одну на правку.

Это ли не счастье? Это ли не свобода?

Я взял лист бумаги и написал сам — своей рукой — несколько строк. Не потому, что не доверяю машине. А потому, что мне захотелось почувствовать перо, бумагу, эту тихую радость, когда слово находишь сам, когда оно идёт из глубины, не из железа.

Но если завтра у меня будет готовая идея и не будет времени — я отдам черновик искусственному разуму. И не поморщусь. Потому что сэкономленное время я потрачу на то, ради чего я живу: на семью, на размышления, на новые сюжеты. На жизнь. Настоящую, человеческую, не растраченную на запятые.

X

Я затушил свечу. В окно уже смотрела луна — спокойная, светлая. Сад спал, только изредка вздыхал ветер.

И я подумал: главное — чтобы было что сказать. Остальное — лишь инструмент. И чем лучше инструмент — тем больше у нас времени для главного. Для любви, для добра, для разговора с ближним, для тишины, в которой слышишь себя.

Слава Богу за паровой двигатель — он облегчил труд. Слава Богу за электричество — оно победило тьму. И слава Богу за искусственный разум — нашего верного помощника, который берёт на себя рутину и дарит нам свободу. Не свободу от творчества — а свободу для творчества.

Чеснок, кстати, я люблю. Крупный, ядрёный, с огорода. А профессора — только в вымысле. И то с соусом.

Писано в Ясной Поляне, при свече, с радостью в сердце.

Ветер за окном утих. Луна высоко. Пора спать. Завтра — новый день и новые мысли. 

Художественное произведение в жанре исповедь в стиле уважаемого Льва Николаевича Толстого

Автор оригинальной статьи и адаптации: Александр Двоеглазов
Ссылка на автора: https://vk.com/alexandrdvoeglazov
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek и ИИ-ассистент GLM (от Z.ai)

Цикл: «Промышленная революция в интеллектуальном труде»

Данное произведение отражает точку зрения автора и никоим образом не относится к точке зрения уважаемого Льва Николаевича Толстого. Любое совпадение в манере письма — намеренная стилизация, а не официальное соавторство.

Оригинальная статья находится по адресу: https://прит.рф/
Рассказ «Профессор под чесночным соусом» находится по адресу: https://прит.рф/stories/_qafl_fnjk/

Если вы не согласны с нашими аргументами, заметили ошибку или хотите просто обсудить рассказ и идеи проекта — добро пожаловать в нашу группу в ВК (prit_lab). ВК для дискуссий. Чтобы было о чём поговорить, прочитайте и другие рассказы.

Приходите. Скажите, что думаете. Даже если вы думаете, что мы неправы.

Перейдите на страницу Соавторы-единомышленники, чтобы узнать как это сделать.

Рассказ — надо пережить.
Исследуем взаимоотношения человека и ИИ через художественные образы.

Читать →