(с профессором под чесночным соусом)

Отрывок из дневника одного человека

(Найден в старой тетради, под свечным огарком, на чердаке — год не указан, но ветер за окном был сильный)

Ночь. Ветер за окном воет, как неприкаянный. Свеча догорает, воск натекает на подсвечник жёлтыми слезами. Но мне не грустно. Странно — не грустно. Потому что сегодня в первый раз за много лет я почувствовал: я свободен.

Свободен от того, что убивало меня больше, чем тоска, больше, чем этот вечный русский ветер, больше, чем безответная любовь. Свободен от ремесла.

1

Прежде чем рассказать, откуда взялась эта радость, я должен объяснить, что было раньше. Ибо без тьмы не понять света.

Я писал. Много лет я писал. Не для денег — для чего, не знаю. Может быть, чтобы запечатлеть тоску, которая живёт во мне с детства, как зверь в клетке. Но сам процесс писания — этот скрип пера, эта возня с запятыми, это перечёркивание одного слова и поиск другого, почти такого же — всё это убивало то, ради чего я брался за перо.

Чувство проходило. Образ тускнел. Та самая искра, ради которой я зажигал свечу и садился в кресло к трём часам ночи, — она гасла под тяжестью ремесла. К тому времени, когда я находил нужное слово, нужное чувство уже умирало. Оставалась форма — красивая, мёртвая, как та женщина, которую я любил когда-то и потерял навсегда.

И я возненавидел это ремесло. Возненавидел так, что несколько лет не писал вовсе. Лучше молчать, чем выдавливать из себя холодные строки, в которых нет огня.

2

А потом — было это вечером, при свече, как сейчас — пришёл приятель. Приятель у меня человек добрый, но ветреный. Язык без костей, а в голове — ветер, как за окном. Мы сидели молча (он пил чай, я смотрел на пламя), и вдруг он говорит — ни с того ни с сего, просто чтобы нарушить тишину:

— А что, если профессоров есть? С чесночным соусом?

Я поднял глаза.

— Что есть? Профессоров?

— Ну да, — говорит. — Вырезка профессора под чесночным соусом. Подавать горячим. Как утку.

Засмеялся. Допи́л чай. Помолчал ещё минуту — и ушёл. Только дверь скрипнула.

Вот, сударь мой, и вся его роль. Семь слов. Искра. Сырая, глупая, никчёмная. Болтун — он и есть болтун. Чиркнул спичкой — и был таков. А развить мысль, построить из неё здание — ума не хватило.

Я же, оставшись один, задумался. Смотрю на свечу, на воск, на стекающие слёзы — и думаю: «А что, если взять сию нелепую искру и превратить её в чертёж? Ибо не всё ли равно, кто подал повод, коли мысль доводит до ума тот, кто голову имеет и сердце, привыкшее к страданию?»

И начал я выстраивать, сударь мой, неторопливо, как дом на пепелище.

Вот первое. Защитники зверей — коих ныне развелось, как собак нерезаных — вкупе с биологами добиваются закона. Закона о том, что животные суть разумные существа, равные человеку. С душою, с характером, с правами. Закон принимают. Все хлопают, дамы рыдают, кошечек целуют.

Второе. И тут возникает вопрос. Вопрос, от которого, признаюсь, у меня самого перо из рук едва не выпало. Вопрос логический, железный, как тот закон. Если звери нам ровня — почему мы едим зверей? И почему мы не едим людей? Дискриминация получается. Видовая. Слышите, как скрипит сия логика — как несмазанная дверь в склепе?

Третье. Защитники зверей — народ шумный, деятельный. Они в парламент ходят, они на площадях кричат, они митингуют. А обыватели молчат. Ибо заняты хлебом насущным, семьёй, службой — или просто боятся. Что из сего следует? Активные побеждают. И принимается новое решение: людей — тоже можно употреблять в пищу.

Четвёртое. Сначала — бесполезных. Бродяг, пенсионеров, чиновников — одним словом, тех, о ком никто не хлопочет. Потом — фермы по разведению людей. Как скотина, только люди. А в модных ресторанах, у лучших поваров, — деликатес: вырезка профессора под чесночным соусом. Подавать под белое вино. Или под красное — как кому угодно.

Вот, сударь мой, какой синопсис я выстроил. От первого «если» до последнего «соуса». Приятель-болтун дал мне только спичку — «профессора с чесноком». А дом возвёл я. С фундаментом, со стенами, с крышей и с дымоходом, из которого валит чёрный дым — как из моей души.

3

Сюжет вышел страшный. Острый. С такой железной логикой, что даже мне, привыкшему к черноте, стало тоскливо. И я подумал: «Надо бы написать».

Но писать не хотелось. То есть хотелось — замысел, образ, эта страшная конструкция — всё это было во мне и требовало выхода. Но писать — выводить буквы, царапать бумагу, перечёркивать — не было сил. Не было охоты. Была только тоска от предстоящей возни с черновиком.

И тут я вспомнил о нём. Об искусственном разуме. Железном госте, о котором столько говорят в городе.

— А что, — сказал я сам себе, — не попробовать ли? Пусть машина сделает чёрную работу — облечёт мой чертёж в гладкопись.

Я открыл окно механизма, скопировал свой синопсис — весь, от первого «если» до последнего «соуса» — и нажал отправить.

Через минуту рассказ был готов.

4

Я прочитал. И — о чудо! — текст был хорош. Гладок, строен, без ошибок, без той неуклюжести, которая так часто портит хорошие замыслы. И главное — он сохранил остроту моего чертежа. Логика не стушевалась. Ужас не угас.

Машина не добавила ничего от себя — ни вздоха, ни лишней эмоции, ни глупого восклицания, ни фальшивой слезы. Она просто взяла мою конструкцию и облекла её в слова. Чисто, быстро, без дрожи. У неё нет души — и потому она не пытается изображать чувства, которых не испытывает. Она просто служит.

И я вдруг почувствовал, что мне — завидно? Нет. Не завидно. Облегчённо.

Потому что я понял: эту чёрную работу, эту муку запятых, эту скуку черновиков, это убийственное переписывание одного абзаца десять раз — всё это может делать железо. А человеку остаётся то, ради чего стоит жить: придумывать, чувствовать, страдать по-настоящему, а не делать вид, что страдаешь над грамматикой. Строить чертежи, а не класть кирпичи.

— Кто же автор? — спросил я себя.

И сам себе ответил. Есть старая профессия — наёмный писец, литературный обработчик. Сочинитель приносит ему свои чертежи, синопсисы, мысли — а тот облекает их в связную форму. Авторство остаётся за тем, кто придумал и выстроил. Писец же — ремесленник, хотя и искусный.

Так вот, искусственный разум — мой литературный обработчик. Только без капризов, без жалоб и без просьб об авансе.

И здесь — формула, которую я вывел той ночью. Я записал её на обрывке бумаги, и теперь переписываю сюда, чтобы не забыть, когда свеча догорит.

Человек — смысловой архитектор.

Искусственный разум — технический исполнитель.

Приятель-болтун, который ляпнул семь слов и ушёл в ночь, — даже не архитектор. Он — случайный прохожий, показавший пальцем на пустырь. Архитектор — я. Потому что без моего чертежа так и остались бы семь слов, развеянных ветром.

И это, чёрт возьми, прекрасно. Потому что архитектор не должен сам таскать кирпичи. Композитор не должен сам играть на всех инструментах в оркестре. Писатель не должен сам переписывать черновики по десять раз.

Он должен думать. Чувствовать. Придумывать новый сюжет, от которого у читателя застынет кровь. А машина пусть пишет. Ей не жалко. У неё нет души — ей и не нужно. У нас, у людей, душа есть. Мы — те, кто чувствует. Мы — те, кто строит чертежи.

5

Приятель (другой, не тот болтун) рассказывал мне про бурлаков. Тянули баржи, надрывались, пели песни. Пришёл паровой двигатель — не нужны стали бурлаки. И хорошо! Потому что появились механики, капитаны, путевые пристава. Работа стала легче, чище, быстрее. Кто плачет по бурлакам? Никто. Разве что художники рисуют их из жалости к искусству, а не к реальной жизни.

И про лудитов. Ткачи, крушившие станки. Кричали: «Машины отнимут хлеб!» А что вышло? Тканей стало много, дешёвых. Кто выучился на станках — работает. Кто нет — стоит на базаре, торгует семечками или идёт в чиновники.

— Так и здесь, — сказал приятель. — Искусственный разум — это станок. А мы — ткачи, которые наконец-то могут бросить рутину и заняться делом.

Я смотрел на огонь свечи. Ветер за окном стихал. И мне казалось, что этот ветер, который прежде выл одиночеством, теперь просто шумит листвой, без надрыва.

6

О правах мы тоже говорили. Ибо без прав — никуда. Даже в такой безысходной стране, как наша.

Юристы, слышал я, предлагают ввести «сочинителя заклинаний для машины», «машинного соавтора», особое право на машинное сочинительство.

— Не надо, — сказал я. — Не надо плодить сущностей. Искусственный разум — инструмент. Как лопата. Как перо. Как эта свеча, которая горит передо мной.

Если я купил лопату и вырыл яму — яма моя. Лопата не требует доли. Только если я безумен и подписал договор: «тридцать процентов — хозяину лопаты». Но я не безумен. Я просто устал. И теперь, когда у меня есть помощник, я могу отдохнуть.

Для моего рассказа достаточно строки:

Архитектор смысла (синопсис): я.

Искру подал: приятель-болтун (спасибо ему — но не более того).

Литературная обработка: искусственный разум.

И точка. Никаких новых слов, никаких новых чиновников, никаких новых заседаний. И так бюрократии довольно — она хуже любого ИИ.

Но — и здесь я должен предупредить, как предупреждают перед дуэлью, — читай условия, писатель. Мелкий шрифт — он для того и мелкий, чтобы ты не читал. А ты прочитай. Потому что в некоторых сервисах написано: «Всё, что ты создал, — наше». Нажал «Согласен» — и прощай, профессор. Уж не обессудьте.

7

Я дал почитать рассказ одной женщине. Даме, как говорят в старых романах. Она испугалась. Побледнела — как та, которую я любил когда-то, только без трагизма.

— Если так пойдёт, — сказала она, — мы будем есть детей.

— Сударыня, — сказал я, — это выдумка. Сатира. Художество. Я придумал эту конструкцию из глупой искры болтуна. Профессора не едят.

— Но написано складно, — сказала она. — Значит, правда?

— Вот где беда, — сказал я. — Не в машине. В людях, которые разучились отличать вымысел от истины.

И теперь хотят маркировать: «Создано с помощью искусственного разума». Не то, говорю я. Маркировать надо не инструмент, а жанр.

• Документальное — было на самом деле. Как этот ветер за окном.

• Художественное — выдумано от начала до конца. Как профессор под чесночным соусом.

А «сделано с помощью ИИ» — это как «напечатано в типографии». Можно второй строчкой, можно не писать вовсе.

Если ты под видом новостей пускаешь в ход подметную фальшивку про профессора — ты мошенник. И законы есть. Возьми и примени. Не надо новых.

8

«Искусственный разум породит горы бездарных текстов», — говорят паникёры.

А я им отвечаю: вы бывали в книжных лавках? Там и без ИИ — хлама выше крыши. Просто теперь хлам станет грамотным. И только.

Талантливый человек, который раньше задыхался в черновиках, теперь сможет дышать. Его идеи обретут форму за минуту. А бездарь как был бездарью, так и останется. Просто его станет больше видно. И это, может быть, даже хорошо. Потому что бездарь перестанет прятаться за безграмотностью. Его пустота будет выставлена напоказ — как та женщина, которая… впрочем, не будем о грустном.

9

Я смотрю на свечу. Она догорела почти до конца. Воск застыл причудливыми складками — как горы на старых картах, как морщины на лице, которое много страдало.

Завтра я начну новый рассказ. Свой, не машины. Я сяду за стол, зажгу новую свечу, возьму перо — и буду писать. Потому что мне нравится чувствовать бумагу под рукой. Это моё, человеческое, живое. Это как держать в руках сердце друга — тепло, неровно, страшно.

Но если завтра у меня не будет времени, если срок подожмёт, если идея будет горячей, а руки устанут — я отдам черновик машине. И не поморщусь. Потому что главное — это чертёж. Это чувство. Это та искра, которую нельзя доверить железу. А всё остальное — пусть делает она. У неё получается быстро и без фальши.

Я не плачу по утерянной рутине. Я рад, что избавился от неё. Как радуются, когда спадает цепь, которую носил десять лет. Как радуются, когда кончается дождь и выглядывает солнце. Как радуются, когда понимают, что свобода — это не отсутствие обязанностей, а умение отделить главное от ненужного.

10

Ветер за окном стих совсем. Свеча погасла. Но в комнате не темно — где-то за тучами пробивается луна, и её холодный, ясный свет падает на эти строки.

Я свободен. Впервые за много лет — свободен.

Свободен от запятых, от черновиков, от бессонных ночей, которые я убивал не на творчество — на ремесло. Теперь ремесло делает железный гость. А я — я остаюсь при своём. При мысли. При чувстве. При той чёрной тоске, которая живёт во мне с детства — но теперь она не давит, а вдохновляет. Потому что у меня есть время на неё. Настоящее время. А не возня с запятыми.

Приятель-болтун, который ляпнул «профессора под чесночным соусом», уже спит, наверное. Или пьёт чай где-нибудь. Ему всё равно. А я буду помнить эту ночь. Ночь, когда я перестал быть рабом ремесла.

Чеснок, кстати, я люблю. Крупный, ядрёный, с грядки. А профессора — только в воображении. И то с соусом.

Записано 20 апреля, в ночь, при догоравшей свече, с облегчённым сердцем.

Ветер за окном — уже не воет. Молчит. Как будто понимает. 

Художественное произведение в жанре романтический монолог в стиле уважаемого Михаила Юрьевича Лермонтова

Автор оригинальной статьи и адаптации: Александр Двоеглазов
Ссылка на автора: https://vk.com/alexandrdvoeglazov
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek и ИИ-ассистент GLM (от Z.ai)

Цикл: «Промышленная революция в интеллектуальном труде»

Данное произведение отражает точку зрения автора и никоим образом не относится к точке зрения уважаемого Михаила Юрьевича Лермонтова. Любое совпадение в манере письма — намеренная стилизация, а не официальное соавторство.

Оригинальная статья находится по адресу: https://прит.рф/
Рассказ «Профессор под чесночным соусом» находится по адресу: https://прит.рф/stories/_qafl_fnjk/

Если вы не согласны с нашими аргументами, заметили ошибку или хотите просто обсудить рассказ и идеи проекта — добро пожаловать в нашу группу в ВК (prit_lab). ВК для дискуссий. Чтобы было о чём поговорить, прочитайте и другие рассказы.

Приходите. Скажите, что думаете. Даже если вы думаете, что мы неправы.

Перейдите на страницу Соавторы-единомышленники, чтобы узнать как это сделать.

Рассказ — надо пережить.
Исследуем взаимоотношения человека и ИИ через художественные образы.

Читать →