(Новелла из жизни концессионеров XXI века)

Вместо эпиграфа:

«Писателем, конечно, быть трудно. Но с хорошим инструментом — гораздо легче».

(Из уст Остапа Бендера)

Гражданин Остап Бендер радуется

В то утро Остап Ибрагимович Бендер, потомок янычар и по совместительству великий комбинатор, проснулся в отличном настроении. За окнами коммунальной квартиры на Мясницкой кто-то жарил котлеты, кто-то слушал радио, а чей-то ребёнок настойчиво повторял одну и ту же ноту на пианино, которое было настроено ещё при Александре III. Но Остапа это не раздражало — он улыбался.

— Кирилл, — сказал Остап своему приятелю, бывшему предводителю дворянства Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову (ныне — пенсионеру и театральному гардеробщику), — Кирилл, я тут подумал. Надо браться за перо.

Ипполит Матвеевич, который уже двадцать лет только и делал, что думал о стульях, удивился.

— Что ты сказал? За перо? А не рано? На дворе, между прочим, двадцать шестой год двадцать первого века. Сейчас цифрой пишут.

— Тем более, — отрезал Бендер. — Я, знаешь ли, ощущаю в себе писательские силы. Грандиозные силы. Толстой, Достоевский и Дюма-отец вместе взятые курят в сторонке. Но писать я буду не сам. Найму искусственный разум.

— Это которого негром называют? — спросил Ипполит Матвеевич, почему-то понизив голос.

— Именно, — сказал Бендер. — Бездушную, но чрезвычайно грамотную машину. И нечего на меня так смотреть. Я не боюсь. Я радуюсь. Потому что эта машина избавит меня от самой скучной части работы — от переписывания черновиков. Я буду придумывать, а она — записывать. Гениально, чёрт возьми!

— А где прибыль? — робко спросил бывший предводитель.

— Прибыль будет, — твёрдо сказал Бендер. — Главное — найти хороший сюжет. А с чужими идеями, дорогой Кирилл, у меня всегда было хорошо.

Он взял блокнот, отточил карандаш (десять сантиметров грифеля), глубокомысленно посмотрел на потолок.

— Но сперва, — сказал Бендер, — надо поймать искру. Искра, Кирилл, — это самое главное. Без неё даже лучший архитектор ничего не построит.

Сюжет, от которого плакали даже стулья, но Бендер смеялся

— Слушай, — сказал Бендер. — На прошлой неделе сидел я в пивной на Моховой. Рядом — один знакомый, по фамилии, скажем, Корейко. Тихий такой, незаметный. Пил пиво, ковырял воблу. И вдруг говорит: «А что, Остап Ибрагимович, если животных признают разумными — равными человеку? Тогда ведь и людей можно будет есть? Ведь логика?» И сам же засмеялся. Потом заказал ещё пива и начал жаловаться на начальника.

— И что? — спросил Ипполит Матвеевич.

— А то, — сказал Бендер, — что искра попала на благодатную почву. Я, знаешь ли, не Корейко. Я умею из искры строить чертёж.

Остап вытащил из кармана помятый лист бумаги, исписанный мелким, но разборчивым почерком. Ипполит Матвеевич заглянул через плечо.

— Вот что я построил, — начал Бендер. — Слушай внимательно. И записывай, чтобы потом в машину загрузить, а то забудешь.

Ипполит Матвеевич взял огрызок карандаша.

Первое. Защитники животных. Не какие-нибудь там, а серьёзные дяди, с биологами. Добиваются закона. Животные признаются разумными. Человеку равными. С душой, с характером, с правом на жилплощадь.

— Но ведь у них уже есть клетки, — заметил Ипполит Матвеевич. — Или конуры. Или, там, аквариумы.

— Молчи, Кирилл. Не отвлекай великого комбинатора.

Второе. Закон приняли. Все хлопают. Даже хомячки, если умеют хлопать. И тут — вопрос. Тонкий, как бритва. Если животные нам равны, почему мы едим животных? И почему мы не едим людей? Дискриминация? Видовая.

Третье. Защитники животных — народ активный, орущий. Они продавливают новый закон. Решение: людей можно есть. Сначала — бесполезных. Потом — всех подряд. Для эффективности — фермы по людоводству, по аналогии с животноводством.

Четвёртое. В пафосных ресторанах, куда тебе, Кирилл, с твоей гардеробной зарплатой не попасть, — деликатес. Вырезка профессора под чесночным соусом.

Ипполит Матвеевич перестал писать. Он побледнел.

— Остап, это же ужасно. И противно.

— Тем лучше, — сказал Бендер. — Хорошая сатира должна быть ужасной и противной. Иначе не работает. А работать будет — я тебе гарантирую.

— Но сюжет же не твой, — робко заметил Воробьянинов. — Твой знакомый, этот… Корейко…

— Сюжет? — Бендер хмыкнул. — Сюжет, Кирилл, это искра. А искра — копейка. Чертёж — рубль. Корейко подкинул искру: «А что, если людей можно есть?» А кто построил всю логику? Кто добавил биологов, законы, фермы, профессора под соусом? Я. Я, Кирилл. Потому что я — смысловой архитектор. А Корейко просто болтун за пивом. Их в Москве — пруд пруди.

Ипполит Матвеевич подумал и согласился. Потому что спорить с Бендером в хорошем настроении было себе дороже.

Вмешательство искусственного разума (который не просит аванс)

В тот же вечер Бендер отыскал в сети искусственный разум. Машину, которая умела писать тексты. По происхождению своему она была, кажется, китайской, но к делу относилась серьёзно, без философствований и не требуя отгулов.

— Вот, — сказал Бендер, загружая в машину свой чертёж — те самые четыре пункта, которые он надиктовал Ипполиту Матвеевичу. — Сделай из этого рассказ. Жанр — сатира. Тон — спокойно-ужасный, как у профессора Преображенского перед обедом. Чтобы причинно-следственные связи были железные. И чтобы быстро.

Машина подумала секунду (в это время, должно быть, она перебирала все тексты Льва Толстого, все фельетоны «Правды» и, на всякий случай, кулинарную книгу Елены Молоховец) и выдала рассказ.

— Готово, — сказала машина без всякого выражения.

Бендер прочитал рассказ вслух. Ипполит Матвеевич слушал, приоткрыв рот, как кролик удава.

— Здорово, — прошептал он, когда рассказ кончился.

— Не здорово, а гениально, — поправил его Бендер. — И главное — быстро. Двадцать секунд, Кирилл! Я бы сам писал это три дня. Три дня! А теперь — двадцать секунд. И я свободен. Могу искать следующий сюжет. Могу пить чай. Могу ничего не делать — и то хорошо.

Ипполит Матвеевич задумался. Когда он думал, его нос приобретал оттенок старой слоновой кости.

— А кто же автор? — спросил он. — Твой знакомый Корейко, ты или машина?

— А вот тут, Кирилл, — сказал Бендер, — есть один старый и очень умный ответ. И я, как человек, прочитавший в своей жизни три книги (две из них были про фарцовщиков, третью я не помню), сейчас тебе этот ответ изложу.

Теория, которую Бендер вычитал у древних (и одобрил)

— Есть, — сказал Бендер, развалившись на диване, — древняя профессия. Называется «наёмный писака». Или, по-заграничному, гострайтер. Барин приносит ему свои мысли, а он превращает их в книгу. Авторство — у барина. Писаке — деньги. И он не ропщет, потому что так принято в обществе.

— Так вот, — продолжал Бендер, — эта машина — и есть наёмный писака. Только не обижается на задерж зарплаты и не пьёт в долг.

— Но Корейко? — снова встрял Ипполит Матвеевич. — Он же подкинул искру?

— Корейко, Кирилл, — это человек, который чиркнул спичкой. А я построил костёр. Я взял его сырую, неоформившуюся мысль «а что, если есть людей» — и развернул её в целую вселенную: законы, биологов, фермы, профессора под соусом, причинно-следственные связи. Я — смысловой архитектор. Корейко — случайный прохожий с искрой. Машина — технический исполнитель.

— И это прекрасно, — добавил Бендер. — Потому что архитектор не должен сам таскать кирпичи. Писатель не должен сам переписывать черновики. Пусть машина делает чёрную работу — быстро, дёшево и без капризов. А я буду делать главное: руководить и придумывать чертежи на основе чужих искр.

Ипполит Матвеевич кивнул, хотя ничего не понял. Но в одном он был уверен: Остап выглядел счастливым. А это случалось редко.

Где-то здесь появились бурлаки и лудиты (и все они были неправы)

Бендер, вдохновлённый своим открытием, полез в историю. Он нашёл там бурлаков.

— Были, — сказал он, — такие люди. Тянули баржи по Волге. Надрывались, пили, пели песни. Пришёл паровой двигатель — и бурлаки стали не нужны. И что? Появились кочегары, механики, диспетчеры. Перевозок больше, цены ниже. Кто плачет по бурлакам? Никто. Даже художники, и те рисуют их из ностальгии, а не от желания вернуть.

— Потом были лудиты, — продолжал Бендер. — Ткачи, крушившие станки. Орали: «Машины отнимут хлеб!» Не отняли. Тканей стало много, дешёвых. Кто на станках выучился — работает. Кто нет — торгует семечками.

— Так и здесь, — подвёл черту Бендер. — Те, кто кричит «Искусственный разум убьёт литературу», — лудиты. Жалко их? Жалко. Но нельзя же останавливать прогресс только потому, что кому-то лень учиться новому.

Ипполит Матвеевич вздохнул. Он всегда вздыхал, когда слышал слово «прогресс». Но на этот раз вздох был скорее одобрительным.

О юридической стороне вопроса (скучно, но коротко, и с радостью)

Бендер, как человек, нюхом чуявший прибыль, забеспокоился о правах.

— Слушай, Кирилл, — сказал он, прищурившись. — А вдруг юристы начнут делить эту курицу? Введут «сочинителя заклинаний для машины», «железного сотоварища», особое право на машинную писанину. И тогда я останусь с носом?

Ипполит Матвеевич испуганно замахал руками.

— Остап Ибрагимович, а может, не надо? Авось пронесёт…

— Молчи, предводитель, ты в юриспруденции ничего не смыслишь, а я смылю, — отрезал Бендер. — Всё это чепуха. Искусственный разум — инструмент. Как лопата. Как топор. Как мой карандаш с длинным грифелем. Если ты купил лопату и вырыл яму — яма твоя. Лопата не просит доли. Только если ты идиот и подписал бумагу: «тридцать процентов — хозяину лопаты». Но я, Ипполит Матвеевич, не идиот.

— Нет-нет, что вы, конечно нет! — затараторил Воробьянинов.

— Вот и отлично, — сказал Бендер. — Для моего рассказа запись будет простая: «Искра — знакомый Корейко. Смысловой чертёж и оператор — Остап Бендер. Литературная обработка — искусственный разум». И всё. И никаких соавторов. Мне чужого не надо, но и своё не отдам.

Ипполит Матвеевич почесал в затылке.

— А если, Остап Ибрагимович, они там… в лицензии… мелким шрифтом? Как в деле с гранд-интригатором из Рио-де-Жанейро?

Бендер снисходительно улыбнулся.

— Кирилл, ты думаешь, я подписываю не читая? Я умный. Я читаю даже мелкий шрифт. Особенно мелкий шрифт. Там, где пишут «Всё, что ты создал, — наше», я ставлю красивую кляксу и иду искать другую машину. Усёк?

— Усёк, — кивнул бывший предводитель, искренне восхищаясь прозорливостью великого комбинатора.

Маркировка — вопрос тонкий, но решаемый

Бендер дал почитать рассказ соседке по коммуналке, мадам Грицацуевой (вдове, на тот момент незамужней).

Мадам Грицацуева, женщина неглупая, но впечатлительная, прочитала рассказ, всплеснула руками и сказала:

— Ужас! Если так пойдёт, мы будем есть детей!

— Мадам, — сказал Бендер, — это же выдумка. Сатира. Корейко подкинул искру, я построил чертёж, а машина записала. Это не новости, это страшилка для умных людей.

— Какое же тут выдумка? — обиделась вдова. — Очень даже правдоподобно. Написано складно — вот и веришь.

И ушла, хлопнув дверью.

Бендер задумался. Потом сказал Ипполиту Матвеевичу:

— Вот где зарыта собака. Читатель не отличает правду от вымысла. А теперь ещё хотят маркировать «сделано с помощью искусственного разума».

— А что делать? — спросил бывший предводитель.

— Маркировать надо по жанру, — твёрдо сказал Бендер. — Документальное — было на самом деле. Художественное — выдумано. Как наш профессор под чесночным соусом. А «сделано с помощью ИИ» — техническая деталь. Как «отпечатано в типографии № 5». Вторая строчка. Мелко. Для тех, кому не спится.

— Потому что, — добавил он, — если ты под видом новостей гонишь подметную фальшивку с профессором — это мошенничество. И законы есть. Возьми старые, отряхни пыль — и применяй. А новые не нужны.

— Ты прямо как прокурор, — восхитился Воробьянинов.

— А я и есть прокурор, — скромно сказал Бендер. — Прокурор своих грандиозных идей. И я рад, что наконец-то появился инструмент, который избавляет от рутины. Это счастье, Кирилл. Настоящее счастье.

О хламе и о том, что Остап не боится

— А ещё, — сказал Ипполит Матвеевич, — боятся, что искусственный разум создаст миллионы бездарных текстов. Рынок, говорят, утонет в макулатуре.

Бендер усмехнулся.

— Кирилл, а ты бывал в книжных магазинах? Бывал. И что ты там видел? Хлам. С первого по десятый стеллаж. Просто раньше этот хлам был неграмотным, с ошибками, с рыдающими восклицаниями. А теперь будет грамотным. С правильными запятыми. И только.

— А хорошие тексты?

— Хорошие останутся. Талантливый человек, у которого руки не пишут, но голова варит — теперь сможет получить черновик за минуту. И довести до ума. Потому что черновик — это не шедевр. Шедевр — это замысел, архитектура, чертёж. А не расстановка запятых. Бездарь как был бездарью, так и останется. Просто его станет больше видно.

— И это, — подвёл черту Бендер, — называется равенство возможностей. Не путать с одичанием. Одичание — когда пьют без закуски. А равенство — когда любой может написать, даже если не умеет ставить запятые. И я, знаешь, не против. Лишь бы мне никто не мешал.

Финал, в котором Остап Бендер не скорбит, а строит планы

Рассказ «Профессор под чесночным соусом» Бендер опубликовал. Читатели — кто ужасался, кто смеялся. Один остроумный человек даже написал: «По вашей логике, фитнес-тренеры на вкус — как подошва».

— Вот, — сказал Бендер. — Дошло. Значит, работает. Страх и смех — они, Кирилл, от архитектора. От того, кто построил чертёж. Машина только слова подобрала. Но слова без чертежа — пустышка.

— А деньги? — спросил Ипполит Матвеевич.

— Денег пока нет, Кирилл, — вздохнул Бендер. — Но есть время. Время, которое я не потратил на переписывание черновиков. Я сэкономил три дня. Три дня, Кирилл! Я могу найти ещё две чужие искры. Или съездить в Ялту. Или просто посидеть на лавочке.

— И это дороже денег, — добавил он. — Потому что время — единственное, чего у нас нет в избытке. А теперь у меня его стало больше. Спасибо искусственному разуму. И спасибо Корейко за искру. Но главное — спасибо моей гениальной голове, которая из искры построила чертёж.

Бендер закрыл блокнот, сунул карандаш с длинным грифелем за ухо и посмотрел в окно. Там шёл дождь, и кто-то всё ещё жарил котлеты.

— Знаешь, Кирилл, — сказал он задумчиво, — я не перестану писать сам. Иногда буду брать перо и мучиться — для удовольствия. Но когда нужно быстро, когда мысль горячая — я отдам черновик машине. И не поморщусь. Потому что главное — это чертёж, который я построил на основе чужой искры. А запятые пусть ставит кто угодно. Хотя бы искусственный разум. Он не обидится.

— Главное, — добавил он, — не перепутать, кто из нас архитектор, а кто — каменщик. Архитектор — я. Корейко — случайный прохожий со спичкой. Машина — каменщик. И это, чёрт возьми, приятно осознавать.

Ипполит Матвеевич хотел возразить, но передумал. Потому что Остап впервые за долгое время выглядел по-настоящему счастливым.

А счастливый Бендер — это, знаете ли, явление нечастое. И его лучше не перебивать. 

Художественное произведение в жанре сатирическая новелла в стиле Ильи Ильфа и Евгения Петрова

Автор оригинальной статьи и адаптации: Александр Двоеглазов
Ссылка на автора: https://vk.com/alexandrdvoeglazov
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek и ИИ-ассистент GLM (от Z.ai)

Цикл: «Промышленная революция в интеллектуальном труде»

Данное произведение отражает точку зрения автора и никоим образом не относится к точке зрения уважаемых Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Любое совпадение в манере письма — намеренная стилизация, а не официальное соавторство.

Оригинальная статья находится по адресу: https://прит.рф/
Рассказ «Профессор под чесночным соусом» находится по адресу: https://прит.рф/stories/_qafl_fnjk/

Если вы не согласны с нашими аргументами, заметили ошибку или хотите просто обсудить рассказ и идеи проекта — добро пожаловать в нашу группу в ВК (prit_lab). ВК для дискуссий. Чтобы было о чём поговорить, прочитайте и другие рассказы.

Приходите. Скажите, что думаете. Даже если вы думаете, что мы неправы.

Перейдите на страницу Соавторы-единомышленники, чтобы узнать как это сделать.

Рассказ — надо пережить.
Исследуем взаимоотношения человека и ИИ через художественные образы.

Читать →