О том, как появился искусственный разум, и о великой радости, что чёрную работу теперь можно поручить машине, а профессора — оставить под соусом

Повествование ведётся от лица автора, который в начале поэмы объясняет, что всё им рассказанное — чистая правда, только слегка приукрашенная для красного словца, а новому инструменту радуется, как дитя — новой игрушке.

Глава I, в которой рассказывается о некоем писателе и о мысли, посетившей его в ночной час, а также о том, сколь благословенны времена, когда машины берут на себя рутину

Нет, право, иногда дивно устроено это русское царство: в одном месте — благодать, в другом — такая ерунда, что и выговорить страшно. А возьмите вы извозчика, который везёт вас через всё государство — от Петербурга до самой тьмутаракани, — и он вам наскажет таких историй, что любой немецкий романист лопнет от зависти, не успев даже развернуть свою тетрадь. Именно такая история приключилась и со мной в недавнее время. Сидел я в трактире на большой дороге, пил чай (а чай, надобно сказать, был такой, что хоть святых выноси), как вдруг слышу — за соседним столом человек рассказывает. Человек тот был писатель, с лица бледный, с глазами воспалёнными — видно, много работал, но не мучился, а радовался. И рассказывал он вот что.

«Было это в ночной час, — говорил писатель, — когда звёзды только начали высыпать на небе, как горох из дырявого мешка. Я лежал на диване и предавался тому приятному занятию, которое русский человек называет "ничегонеделанием", а на самом деле в голове у него такое варится, что от одного этого варенья можно с ума сойти. И вдруг — пришла мысль. Сам придумал. Мысль, скажу вам, невесёлая, но до того острая, что, казалось, разрежь ею — и все тайны мира вывалятся наружу».

И он изложил сей сюжет. Я, грешный человек, выслушал и перекрестился. Ибо сюжет был страшен — не кровью, а железной логикой, от которой никуда не денешься.

Глава II, в которой излагается сюжет, от которого даже бывалый человек придёт в изумление, но не в ужас, а в восхищение остротой пера

Вот он, сей сюжет, слово в слово, как записал я его в свою дорожную тетрадь.

Живут в столице разные общества — защитники зверей, биологи и прочие учёные люди. И добились они закона, чтобы всякую тварь — от коровы до таракана — признать человеку равной. С душой, с сердцем, с характером и с правом на жительство в лучших домах. Закон, разумеется, приняли, потому что кто ж нынче против зверей? Только безответственные люди.

И тут, понимаете, возникает вопрос. Вопрос, от которого любая канцелярия заскрипела бы перьями. Если звери — нам ровня, отчего же мы их едим? И отчего людей не едим? Дискриминация выходит. Защитники зверей — народ крикливый, им не привыкать. Протолкнули новый закон. Можно есть людей. Сначала — бесполезных. Потом — всяких. А в самых модных ресторанах — деликатес: вырезка профессора под чесночным соусом.

— Вот, — сказал писатель, — что я сам придумал.

А я (автор этой поэмы) подумал: «Вот тебе и русская сатира! Остра, как бритва, и страшна, как наша жизнь, если в ней вынуть совесть».

Глава III, в которой появляется искусственный разум, и писатель радуется, а не скорбит

«Сюжет я придумал, — продолжал писатель, — а писать — лень. То есть не лень, а досада: знаю, что испорчу, засушу, не найду нужных слов, буду корпеть над черновиком три дня, а то и неделю. И тут вспомнил я про такую штуковину — искусственный разум. Машина, которая за тебя любой текст настрочит. Быстро, грамотно, без душевных терзаний. Долго не думая, скормил я ей этот сюжет — и через минуту рассказ готов».

— И что же, — спросил я, — хорошо написано?

— До того хорошо, — отвечал писатель, — что мне стало радостно. Ибо я сэкономил три дня! Три дня, которые раньше уходили на переписывание, на правку, на эту скучную, чёрную работу, от которой устают глаза и сохнет душа. А теперь — минута, и готово. И я волен делать что хочу: хоть новый сюжет искать, хоть в баню сходить, хоть с детьми поиграть.

— И не страшно вам, батюшка, что машина пишет? — спросил я. — Не боитесь, что она заменит живого писателя?

— Ах, — сказал писатель, — это старый страх. И разрешается он просто. Вспомните литературных негров. Есть такая профессия — гострайтер. Приходит к нему сочинитель с мыслями и набросками, а гострайтер пишет книгу. Авторство — за сочинителем. Исполнитель — в тени. Так и ваша машина — гострайтер. Только без души, без капризов и без просьб об авансе. И формула проста, как три копейки:

Человек — архитектор смысла.

Искусственный разум — технический исполнитель.

— И нечего тут, — прибавил он, — разводить антимонии. Архитектор не таскает кирпичи — это дело каменщика. Композитор не играет на всех инструментах — это дело оркестра. Так и писатель не должен переписывать черновики — это дело машины. И слава богу, что теперь у нас есть такой помощник!

Я посмотрел на него с уважением. Ибо он не плакал, не скорбел, а радовался, как и подобает просвещённому человеку.

Глава IV, в которой автор отвлекается на рассуждение о бурлаках, лудитах и о том, как прогресс всегда побеждает, и слава богу

Надобно вам сказать, любезный читатель, что я человек бывалый. И мне не раз доводилось наблюдать, как новое вытесняет старое, а старое плачет, но не возвращается. И это — хорошо.

Вспомните бурлаков. Картина Репина «Бурлаки на Волге» висела у меня в кабинете, и каждый раз, глядя на этих надорванных людей, я думал: пришёл паровой двигатель — и нет бурлаков. Появились механики, кочегары, диспетчеры. Перевозок больше, цены ниже. А бурлаки — кто в могилу, кто в извоз, кто в кабацкие завсегдатаи. И кто теперь плачет по бурлакам? Никто. Даже художники, и те рисуют их из ностальгии, а не от желания вернуть.

Или лудиты. Ткачи, крушившие станки в начале девятнадцатого века. Они тоже плакали, что машины отнимут хлеб. А вышло — не отняли. Тканей стало много, дешёвых, красивых. Кто выучился на станках — тот при деле. Кто нет — стоит на базаре с семечками. И не жалуются, потому что сами виноваты.

Так и теперь. Те, кто кричат «ИИ убьёт литературу», — лудиты XXI века. Жалко их? Жалко. А станок не остановишь. И поезд не завернёшь обратно, даже если ты очень хороший человек.

Но, и здесь, читатель, я положу палец на самое главное. Писатель — не бурлак. И не ткач. Писатель — тот, кто мыслит. И если у него отнять рутину, он станет мыслить быстрее, глубже, свободнее. Вот где радость, а не горе!

Глава V, о том, как юристы хотят ввести новые сущности, и о том, что этого делать не надобно, ибо довольно и старых

В городе нашем, как водится, завелись всякие законники. Им бы только бумаги плодить. Услышали они про искусственный разум — и давай сочинять: «сочинитель машинных заклинаний», «машинный соавтор», «особый вид интеллектуальной собственности».

— Нет, батюшка, — сказал я писателю, — не надо множить сущностей. Искусственный разум — инструмент. Как топор. Как пила. Как чернильница с пером.

Ежели я купил топор и нарубил дров — дрова мои. Топор не получает доли. Только если я полный дурак и подписал бумагу, что «тридцать процентов — хозяину топора». Но я, слава богу, не дурак. Я такие бумаги рву, даже не читая.

Для вашего рассказа, сударь, сделайте просто: «Сюжет — мой. Литературная обработка — искусственный разум». И точка. И никаких соавторов.

Но, — прибавил я тихо, — есть в этом деле одна закавыка. Разные машины имеют разные условия. В одном договоре написано мелким шрифтом: «Всё, что ты создал, — наше». Нажал «Согласен» — и прощай, авторство. Поэтому, прежде чем скормить машине свой сюжет, читайте условия. Даже если шрифт в две точки. Даже если скучно. Даже если хочется спать.

Ибо русская беспечность — мать всех неприятностей, а внимательность — отец порядка.

Глава VI, в которой появляется Марья Ивановна и делается смешно (и немного страшно, но не от машины, а от людской доверчивости)

Писатель дал почитать свой рассказ одной знакомой барыне — Марье Ивановне, женщине неглупой, хотя и с предрассудками. Та прочитала, всплеснула руками и говорит:

— Ой, батюшки! Если так пойдёт, мы будем есть детей!

— Марья Ивановна, — говорит писатель, — да это же выдумка. Смех. Сатира.

— Какой же тут смех? — отвечает барыня. — Очень даже правдоподобно. Написано складно — вот я и поверила.

Тут, читатель, и я задумался. Потому что Марья Ивановна — не какая-нибудь дура. Она в бухгалтерии работает, баланс сводит. И вот поди ж ты — приняла художественный вымысел за документальный.

И сейчас, слышал я, в столицах спорят: нужно, мол, маркировать «сделано с помощью ИИ». А я считаю, что не то маркируют. Маркировать надо жанр:

• Документальное — было на самом деле.

• Художественное — выдумано. Как этот профессор под чесночным соусом.

А «сделано с помощью ИИ» — это техническая подробность. Как «напечатано в типографии». Можно писать второй строчкой, а можно и не писать.

Потому что если ты под видом новостей гонишь подмётное письмо с профессором — это мошенничество. И законы на это уже есть. Не надо новых. Возьми Уголовный кодекс, стряхни с него пыль — и применяй.

А у нас, как водится, закон новый пишут. «О маркировке колбасы». «О защите прав енотов». «Об искусственном разуме». А старые исполнять — недосуг.

Глава VII, лирическое отступление о шлаке и о том, что талант никуда не денется, даже если машин станет много

«ИИ породит миллионы бездарных текстов, — говорят паникёры. — Рынок утонет в шлаке».

А вы, сударь мой, бывали в книжных лавках? Я бывал. И видел там такие издания, что волосы дыбом встают — не от ужаса, от бездарности. И без ИИ этого добра — вагон. Искусственный разум просто сделает так, что бездарные тексты будут написаны грамотно. Вот и всё.

А хорошие тексты, поверьте, никуда не денутся. Потому что хороший текст — это не про грамотность. Это про душу. Про замысел. Про ту самую искру, которую не подделаешь никаким алгоритмом.

Талантливый человек, у которого руки не пишут, но голова варит, теперь сможет получить черновик за минуту. И довести до ума. А бездарь как был бездарем, так и останется. Просто его станет больше видно.

И это, читатель, не катастрофа. Это — демократия. Не путайте с дебилизацией. Дебилизация — это когда пьют без закуски. А демократия — когда каждый может написать, даже если не умеет. И я, грешный человек, не вижу в этом ничего дурного. Ибо талант, он как алмаз: в грязи не пропадёт, а из грязи выберется.

Глава VIII, в которой рассказ публикуется, читатели спорят, а автор радуется

Писатель, с которым я имел честь беседовать, рассказ свой обнародовал. И что вы думаете? Читатели — кто пугается, кто смеётся. Один остроумный человек даже написал: «По вашей логике, фитнес-тренеры на вкус — как подошва».

Не знаю, что такое фитнес-тренер. Должно быть, новая должность, которую и в табель о рангах не внесёшь. А подошву я знаю: та, что на сапогах, когда идёшь по просёлочной дороге.

— Значит, — говорю писателю, — работает. Страх и смех — они, батюшка, от человека. От души. Машина может подобрать слова, но напугать по-настоящему или рассмешить — нет. Потому что у машины нет ни сердца, ни жёлчи, ни этой русской тоски, которая по ночам поднимается из-под половиц. Но она и не должна. Её дело — чёрная работа. А наше — светлая.

Писатель вздохнул, посмотрел в окно (а за окном уже светало, и извозчики начинали свою нелёгкую службу) и сказал:

— Не перестану писать сам. Иногда сяду, зажгу свечу, возьму перо — и мучаюсь. Это наслаждение. Это как самому хлеб печь. Но когда мысль горячая, как сковородка, и сроки поджимают — иду к машине. Она пишет черновик. Я правлю. Мы — как помещик и приказчик: один придумывает, другой исполняет. И это, чёрт возьми, прекрасно.

— Только, — прибавил он, — чтобы не перепутать, кто из них помещик. А то не ровён час — и сам окажешься под чесночным соусом, и без всякой науки. Но это уж от нас зависит, а не от машины.

Заключение, в котором автор поэмы подводит итог, радуется и смотрит вдаль

Итак, читатель, я пересказал тебе историю, которую услышал в трактире на большой дороге. Суди сам, как знаешь.

А моё мнение такое. Искусственным разумом пользоваться можно. Даже нужно. Он, как хороший работник — не пьёт, не жалуется, не просит вперёд. И пусть он остаётся работником, а не господином.

Человек — архитектор смысла. Машина — кладёт кирпичи. Если перепутать — получится не дом, а руины. Или, того хуже, профессор не в ресторане, а на твоей тарелке. Но если не перепутать — получится быстро, дёшево, сердито и с душой. Потому что душу вкладывает человек.

Что же до профессора под чесночным соусом... то, надеюсь, он так и останется героем рассказа, а не меню. А чеснок, между прочим, хорош с борщом и с салом. Без профессора.

Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не даёт ответа. Звонит колокольчик чудным звоном; гремит и становится ветром разорванный в клочья воздух; летит мимо всё, что ни есть на земли, и, косясь, постараниваются и дают ей дорогу другие народы и государства. А искусственный разум — что ж? Только малая часть этого полёта. Но малая часть полезная, чёрт возьми. И я этому рад.

Конец 

Художественное произведение в жанре поэма в прозе в стиле уважаемого Николая Васильевича Гоголя

Автор оригинальной статьи и адаптации: Александр Двоеглазов
Ссылка на автора: https://vk.com/alexandrdvoeglazov
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek и ИИ-ассистент GLM (от Z.ai)

Цикл: «Промышленная революция в интеллектуальном труде»

Данное произведение отражает точку зрения автора и никоим образом не относится к точке зрения уважаемого Николая Васильевича Гоголя. Любое совпадение в манере письма — намеренная стилизация, а не официальное соавторство.

Оригинальная статья находится по адресу: https://прит.рф/
Рассказ «Профессор под чесночным соусом» находится по адресу: https://прит.рф/stories/_qafl_fnjk/

Если вы не согласны с нашими аргументами, заметили ошибку или хотите просто обсудить рассказ и идеи проекта — добро пожаловать в нашу группу в ВК (prit_lab). ВК для дискуссий. Чтобы было о чём поговорить, прочитайте и другие рассказы.

Приходите. Скажите, что думаете. Даже если вы думаете, что мы неправы.

Перейдите на страницу Соавторы-единомышленники, чтобы узнать как это сделать.

Рассказ — надо пережить.
Исследуем взаимоотношения человека и ИИ через художественные образы.

Читать →