(ПОЭМА В ПРИГОРОДНОМ ВАГОНЕ)

— Вместо вступления, или Вечерний звон на Курском вокзале —

Так. Граждане. Сейчас 22 апреля, 2026 год от Рождества Христова, а от основания Петушков — двести километров, не больше. Я сижу в электричке до Петушков. В кармане — поллитра, но это не главное. В душе — искусственный разум. Вот что главное.

То есть, конечно, в душе у меня не искусственный разум, а обычный, человеческий, с похмельем и остатками совести. Но тема, граждане, такая, что хочешь не хочешь — запьешь.

Потому что подкинули мне вчера искру. Один знакомый. Собутыльник, если честно. Встретились на платформе. Он — в одну сторону, я — в другую.

Глава 1. Как я лежал на диване и ничего не делал

Я лежал на диване. Пил чай. Чай был самый дешёвый (ирония судьбы). В голове, как всегда, шумел вокзал.

И вдруг — как гром среди ясного неба, если небо вообще бывает ясным в наших краях — я вспомнил. Вспомнил, что сказал мне тот знакомый.

Знакомый — человек хороший, но ветреный, как сквозняк в сортире. Стояли мы, помню, у ларька. Он взял пива, я — ничего, потому что денег не было. И он говорит, ни с того ни с сего:

— А что, если, — говорит, — профессоров есть? С чесночным соусом.

— Что есть? — говорю. — Профессоров?

— Ну да, — говорит. — Вырезка профессора под чесночным соусом. Подавать горячим. С гарниром.

Засмеялся. Хлебнул пива. И ушёл. В сторону платформы. Больше я его не видел. Может, уехал. Может, не уехал.

Вот и весь его вклад. Пять секунд. Семь слов. Искра. Сырая, дурацкая, неразвитая. Болтун, одним словом. Ляпнул и забыл. А я — нет.

Я, граждане, сел на диван (электричка тогда ещё не пришла, я дома был, если вы не поняли). Сел, закурил папиросу без названия и задумался.

«А что, — думаю, — если всерьёз? Если взять эту глупую искру и построить из неё здание? Не абы какое, а с фундаментом, со стенами, с крышей. Чтоб логика была, как рельса. Чтоб не подкопаться».

И пошло, граждане. Думаю — вот первое. Защитники животных, которых и так много, и биологи, которые умные. Вместе. Добиваются закона. Закона о том, что животные — разумные существа. Равные человеку. С душой, с характером, с правами. Принимают закон. Все хлопают. Хомячков целуют. Пенсионеры плачут от умиления.

Второе. Возникает вопрос, граждане. Вопрос, от которого даже у меня, привычного ко всему, пересохло во рту. Вопрос логический, железный — его даже в сортире не переварить. Если животные нам равны — почему мы едим животных? И почему мы не едим людей? Дискриминация получается. Видовая. Слышите, как скрипит? Логика, она неумолима, как утренний стук колёс: тук-тук-тук.

Третье. Защитники животных — они активные, они орут, они в парламент ходят, митингуют. А обыватели молчат. Потому что некогда, потому что страшно, потому что водка кончилась. Значит, активные победят. И примут новое решение. Решение о том, что людей — тоже можно есть.

Четвёртое. Сначала — бесполезных. Бездомных, пенсионеров, лишних чиновников. Потом — фермы по людоводству. Как скотина, только люди. А в пафосных забегаловках, у лучших поваров, — деликатес. Вырезка профессора под чесночным соусом. Подавать с укропом. Или без укропа. Кому как.

Вот, граждане. Весь синопсис. От первого «если» до последнего «соус». Всё это придумал я. На диване. С холодным чаем. Пока знакомый болтун, который ляпнул «профессора», уже спал или пил дальше где-то в Щербинке.

Глава 2. Почему я не стал писать сам

Ладно, думаю. Надо писать. Рассказ, там, повесть. А писать лень. То есть не лень, граждане, а — трепет. Потому что напишешь плохо, испортишь мысль. А мысль, хоть и гадкая, но чистая. Как слеза младенца. Или как самогон из-под крана.

И тут я вспомнил: есть же искусственный разум. Товарищ, который пишет быстро и не пьёт. Залил ему свой синопсис — весь, с законами, с биологами, с фермами, с профессором. Нажал кнопку — и о чудо: через двадцать секунд рассказ. С запятыми, с абзацами, с настроением. Без ошибок. Без этого моего «кхм» и «э-э-э».

Я прочитал. И мне стало страшно. Не от того, что кровь кишки профессор. А от того, как спокойно, как по-деловому, как повар в столовой — нажарил и подал. Ни дрожи, ни смешка, ни «ах-ах, граждане, мы все умрём».

И тут меня пробило.

Кто это написал? Знакомый болтун, который ляпнул семь слов и ушёл в закат? Я, который из этих семи слов построил чертёж? Или машина, бездушный механизм, которая положила кирпичи?

Глава 3. Разговор с проводником (которого не было)

Я вышел в тамбур. Хотел спросить у проводника. Проводника не было. Был ветер и папироса без названия. Я закурил и сказал сам себе.

— А знаешь, — сказал я себе, — есть ведь профессия: наёмный писака. Литературный обработчик. Человек, который берёт твои каракули, твой чертёж, твой синопсис — и превращает в гладкопись. Авторство — твоё. Он — ремесленник. Руки. Пёрышко.

Так вот, искусственный разум — это наёмный писака. Который не просит «ещё сто грамм за вдохновение». Не жалуется на жену. Не рассказывает, как у него болит поясница. Работает, сволочь. Быстро. Дёшево. И не пьёт.

Тогда кто я? Я — кто дал ход идее. Кому знакомый ляпнул «профессора с чесноком», а я из этой глупой спички построил костёр. Я — архитектор смысла. Знакомый — случайный прохожий с зажигалкой. Машина — каменщик, который кладёт кирпичи по моему чертежу.

Всё. Вроде бы успокоился. Но в груди сосало. Как перед третьей бутылкой, когда уже знаешь — будет плохо, но пьёшь.

Глава 4. Лудиты, гребцы и прочие несчастные

Внутренний голос (а у меня их много, целая ватага) сказал мне: «Не парься, это как с паровым двигателем».

Были, говорит, гребцы. Бурлаки. Репин их нарисовал, все надорванные. Пришёл пароход — не нужны стали бурлаки. Появились кочегары, механики, диспетчеры. Перевозок больше, цены ниже. И никто по гребцам не плачет. Только историки, и те — по пьяни.

Были лудиты. Ткачи, крушившие станки. Орали: «Машины отнимут хлеб!» Не отняли. Тканей — вагон. Ручная работа — для олигархов. А кто выучился — тот при деле.

Так и сейчас. Те, кто кричит «Искусственный разум убьёт литературу», — лудиты. То есть, конечно, не ткачи, а так, из публики. Жалко их? Жалко. Но не до такой степени, чтобы электричку останавливать.

Я выпил глоток из кармана. Стало легче. Но не намного.

Глава 5. О правах и о том, кто кому должен

Сейчас, граждане, юристы… (долгая пауза). Есть такая порода. Всё хотят упорядочить, классифицировать, взять на учёт. Предлагают ввести «сочинителя заклинаний для машины», «железного сотоварища», «особый вид собственности на машинную писанину».

Я вам так скажу. Не надо. Зачем множить сущности без нужды? Одна сущность — я, архитектор. Вторая — знакомый болтун, который чиркнул искрой и забыл. Третья — машина. Машина — инструмент. Как топор. Как игла. Как унитаз.

Если я купил унитаз и… ну, воспользовался, — результат принадлежит мне. Унитаз не требует доли в прибыли. Только если вы идиот и подписали договор «30 процентов — заводу-изготовителю». Но я — не идиот. Я подписываю только те бумаги, которые можно потом использовать вместо туалетной.

Для моего рассказа про профессора — просто:

Архитектор смысла (синопсис): я.

Искру подал: знакомый-болтун (спасибо ему, но не более).

Литературная обработка: искусственный разум.

Продаю — мне деньги. Не продаётся — мне стыдно. Искусственному разуму плевать. Он вообще бесстыжий.

Но, граждане, читайте лицензии! В некоторых конторах написали мелким шрифтом: «Всё, что вы сгенерировали, — наше». Вы нажали «Согласен», а потом удивляетесь. Ну, тупые. Но это уже их проблемы, не наши. У нас — свои дураки.

Глава 6. Жанр. О, это главное, граждане!

Дал я почитать рассказ одной женщине. Не Наташе, нет, другая. Знакомая по электричке. Она прочитала, побледнела и говорит: «Господи, если так пойдёт, мы будем есть детей!»

Я говорю: «Это ж выдумка, сатира, ёлки-палки. Я придумал. Профессора не едят. Пока». А она: «Мне не смешно. Очень правдоподобно».

И тут меня осенило. (Как всегда, в электричке, между платформами.)

Проблема не в искусственном разуме. Проблема в том, что читатель не отличает документальное от художественного. И маркировка «создано с помощью ИИ» тут не поможет.

Правильная маркировка, граждане:

— Документальное — было. Зафиксировано. Проверено. Как таблица умножения.

— Художественное — выдумано, смоделировано, приснилось в пьяном угаре. Как этот профессор под чесночным соусом.

Вот и всё. А «сделано с помощью ИИ» — это техническая деталь, как «напечатано в типографии № 5». Можно писать, а можно не писать. Не более.

Потому что если под видом новостей вы гоните подметную фальшивку с профессором — это мошенничество. И законы на это уже есть. Не надо новых. Применяйте старые.

А у нас любят новые. «О маркировке ИИ», «О защите прав потребителей ИИ», «О санитарных нормах для искусственного разума». Идиотизм.

Я выпил ещё. Стало почти хорошо.

Глава 7. О мусоре и равенстве

«Страшно, — говорят, — станет много плохих текстов. Читатель утонет в хламе».

Граждане! А вы зайдите в любой книжный. Что вы там видите? Обложки — закачаешься. А внутри — мусор. И без искусственного разума мусора — вагон. ИИ просто сделает так, что этот мусор будет выглядеть приличнее. С запятыми на местах. И это, я считаю, прогресс.

Потому что талантливый человек, у которого руки не дописывают, но голова варит, — он теперь сможет черновик за минуту получить. И довести до ума. Своими руками, своей душой.

А бездарь, как и прежде, останется бездарью. Просто его станет больше видно. И это называется равенство возможностей, граждане. Не путать с одичанием. Одичание — это когда водку пьют из горла и не закусывают. А равенство — когда любой может попробовать, даже если не умеет.

Шучу, конечно. Но не очень.

Глава 8. Петушки, или Последний причал

Рассказ я опубликовал. Назвал «Профессор под чесночным соусом». Читатели — кто ужасается, кто смеётся. Один написал: «По вашей логике, учителя гимнастики на вкус — как подошва». Остроумно, чёрт возьми. Я сам в галошах хожу, так что оценил.

Значит, работает. Страх, смех, узнавание — всё на месте. Искусственный разум помог упаковать, но чертёж — мой. Знакомый дал только спичку — семь слов про профессора и чеснок. Всё остальное — моё. Моя боль, моя ирония, моя конструкция.

И в этом, граждане, есть какое-то утешение. Несмотря на электрички, несмотря на пустые карманы, несмотря на то, что Петушки — они, конечно, есть, а счастья — нет.

Главное — не перепутать, кто из нас человек, а кто — механизм. Человек — тот, кто страдает, пьёт, думает и придумывает чертежи. Механизм — тот, кто подбирает слова и не просит добавки. А я — так, архитектор между ними. Прораб на стройке смысла.

Пью чай. Или не чай. Еду до Петушков. Или не до Петушков. Но профессора под чесночным соусом я, кажется, построил не зря.

(Пауза. Звук колёс: тук-тук-тук. Темнеет за окном.)

Знаете что? Выйду на следующей. Дождь. Фонарь. Ни души. Схожу. А рассказ пусть едет дальше. Без меня. У него своя дорога.

Чеснок, кстати, был мой. С огорода тёти Клавы. А профессора — выдумка. Но соус, говорят, получился.

Конец поэмы. Без Петушков. Потому что до них ещё доехать надо, а это — отдельная история. 

Художественное произведение в жанре трагикомическая поэма в стиле уважаемого Венедикта Васильевича Ерофеева

Автор оригинальной статьи и адаптации: Александр Двоеглазов
Ссылка на автора: https://vk.com/alexandrdvoeglazov
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek и ИИ-ассистент GLM (от Z.ai)

Цикл: «Промышленная революция в интеллектуальном труде»

Данное произведение отражает точку зрения автора и никоим образом не относится к точке зрения уважаемого Венедикта Васильевича Ерофеева. Любое совпадение в манере письма — намеренная стилизация, а не официальное соавторство.

Оригинальная статья находится по адресу: https://прит.рф/
Рассказ «Профессор под чесночным соусом» находится по адресу: https://прит.рф/stories/_qafl_fnjk/

Если вы не согласны с нашими аргументами, заметили ошибку или хотите просто обсудить рассказ и идеи проекта — добро пожаловать в нашу группу в ВК (prit_lab). ВК для дискуссий. Чтобы было о чём поговорить, прочитайте и другие рассказы.

Приходите. Скажите, что думаете. Даже если вы думаете, что мы неправы.

Перейдите на страницу Соавторы-единомышленники, чтобы узнать как это сделать.

Рассказ — надо пережить.
Исследуем взаимоотношения человека и ИИ через художественные образы.

Читать →