(Об искусственном разуме, о профессоре под чесночном соусе и о том, как я перестал бояться и полюбил своего литературного негра)

Глава I. Кто я и зачем я это пишу (и почему я наконец-то почти счастлив)

Я человек больной. Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня печень болит. Впрочем, я ни черта не смыслю в своей болезни и не знаю наверно, что у меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю. К тому же я ещё и суеверен до крайности; ну, хоть настолько, чтобы уважать медицину. (Я достаточно образован, чтобы не быть суеверным, но я суеверен.)

Но сегодня, господа, я пишу не о печени. И не о злобе. Сегодня я пишу о том, как я наконец-то вздохнул свободно. О том, как искусственный разум — этот железный гость, этот бездушный писака, этот литературный негр нового времени — сделал меня, подпольного человека, чуточку счастливее.

Вы смеётесь? Смейтесь. Я сам бы посмеялся, если бы умел смеяться без надрыва. Но я не умею. Я умею только страдать, иронизировать и — теперь — радоваться. Да, господа, радоваться. Потому что из моей жизни ушла самая страшная, самая скучная, самая бессмысленная часть — рутинная чёрная работа.

Я больше не должен переписывать черновики по десять раз. Я больше не должен мучиться над запятыми. Я больше не должен тратить три дня на то, что машина делает за минуту. Я могу думать. Я могу чувствовать. Я могу, наконец, быть собой — не рабом ремесла, а хозяином замысла.

И об этом — вся моя исповедь.

Глава II. О сюжете, который выстроил один человек (не я, я не такой архитектор, но мне завидно)

На днях ко мне в подполье спустился один господин. Не буду называть его имя — не для конспирации, а потому что я не люблю имён. Он писатель. Вернее, он считает себя писателем. Вернее, он им и есть — я читал его вещи, там есть боль, есть надрыв, есть та самая искра, которой не подделаешь.

Он пришёл бледный, с красными глазами, небритый — в общем, в своём обычном состоянии, — и сказал:

— Зашёл ко мне на днях один знакомый. Болтун, каких свет не видывал. Сидели, чай пили — он и ляпни: «А что, если звери нам ровня? Тогда ведь и людей — можно?» Ляпнул и тут же забыл, про погоду заговорил. А я… я не забыл. Две ночи не спал. Всё выстраивал. Из пустого слова построил целый мир.

— Валяй, — сказал я. — Всё равно делать нечего. Чайник остыл, а ставить новый — лень.

И он рассказал. Я записывал, не перебивая, потому что мне стало интересно, а подпольному человеку интерес — великая редкость. Вот этот сюжет, господа. Слушайте внимательно. Это не болтун придумал. Болтун ляпнул искру, а построил — вот этот писатель.

Защитники животных и биологи, вместе, сообща, добились закона. Закона о том, что животные — разумны. Человеку равны. С чувствами, с правами, с душой. Закон приняли. Все хлопают. Плачут от умиления.

И тут — вопрос. Вопрос, господа, от которого у меня, привычного к любой мерзости, зашевелились волосы на голове. Если животные нам равны — почему мы едим животных? И почему мы не едим людей? Ведь это дискриминация. Видовая.

Защитники животных — люди громкие, деятельные. И они добиваются нового закона. Людей — можно есть.

Сначала — бесполезных. Лишних. Ненужных обществу. Потом — фермы по разведению людей. Людоводство. А в модных ресторанах, куда вам с вашей зарплатой не попасть, — деликатес: вырезка профессора под чесночным соусом.

Я перечитал записанное. И мне сделалось... не страшно. Нет. Мне сделалось весело. Потому что сатира — острая, злая, умная. Именно за такие сюжеты я и люблю литературу. Они бьют прямо в совесть, не спрашивая разрешения.

— И знаешь, — сказал он, — самое смешное: болтун этот через час уже не помнил, что ляпнул. А я — запомнил и выстроил. Значит, автор — я. Не болтун, не железо. Я.

И я, господа, не мог с ним не согласиться.

Глава III. Как машина спасла моего приятеля от трёх дней ада (и я ему позавидовал, но хорошей завистью)

— А дальше, — сказал этот господин, — я скормил этот свой чертёж искусственному разуму. Машине. И она через двадцать секунд выдала готовый рассказ.

Я чуть не поперхнулся чаем (который, напомню, давно остыл).

— И что же? — спросил я. — Хорошо?

— Гладко, — сказал он. — Грамотно. Без ошибок. С запятыми на местах. И — о чудо — я сэкономил три дня. Три дня, которые раньше ушли бы на переписывание, на правку, на эту проклятую возню со словами, от которой у меня дергается глаз и болит поясница.

Он улыбнулся. Я впервые видел его улыбку — кривую, нервную, но искреннюю.

— И ты не боишься? — спросил я. — Не боишься, что машина заменит тебя?

— А чего бояться? — сказал он. — Заменит? Пусть попробует. Чертёж-то — мой. Сюжет из болтовни знакомого выстроил я. Логику — я. Страх, смех, эту дурацкую вырезку профессора — всё это от меня. А машина только записала. Как секретарь. Как гострайтер. Как литературный негр, который не пьёт, не курит и не просит прибавки к жалованью.

— А формула, — добавил он, — простая, как две копейки:

Человек — смысловой архитектор. Искусственный разум — технический исполнитель.

Я задумался. И — о чудо! — я не нашёл в этой формуле ничего, с чем можно было бы спорить. Действительно: архитектор не кладёт кирпичи. Композитор не играет на всех инструментах оркестра. Писатель не должен переписывать черновики. И слава богу, что теперь есть кому это делать.

Глава IV. О бурлаках, о лудитах и о том, что я наконец-то перестал быть консерватором (хоть и остался подпольным)

Мой приятель (назовём его X — буква такая, ничего не значит, просто буква) рассказал мне про бурлаков.

— Были, — сказал он, — люди. Тянули баржи. Жили — рвали. Пришёл паровой двигатель — и не нужны стали бурлаки. И что? Появились механики, кочегары, капитаны, диспетчеры. Перевозок больше, цены ниже. Кто плачет по бурлакам? Никто. Даже Репин, и тот нарисовал их из художественного интереса, а не от желания вернуть.

— А лудиты? — спросил я.

— Лудиты — ткачи, станки крушили. Орали: «Машины отнимут хлеб!» Не отняли. Тканей стало много, дешёвых. Кто выучился — работает. Кто нет — торгует семечками.

— Так и здесь, — сказал X. — Искусственный разум — это станок. А мы — архитекторы, у которых наконец-то появилось время думать, а не переписывать.

Я слушал и чувствовал, как во мне поднимается что-то светлое. Да, я подпольный человек. Да, я зол и мнителен. Но я не дурак. И я вижу, когда новое приносит пользу. Эта машина приносит пользу. Освобождает от рутины. Даёт время на главное. Это — благо. И нечего с этим спорить.

Глава V. О стряпчих, о сущностях и о том, что их не надо плодить (тут я с автором согласен, и не только согласен, а даже аплодирую)

X сказал, что стряпчие (эти вечные изобретатели новых сущностей!) предлагают ввести «создателя заклинаний для машины», «силикатного соавтора», «особый вид интеллектуальной собственности».

— Не надо, — сказал я. — Не надо плодить сущностей. У нас и так их — как грязи.

Искусственный разум — инструмент. Как лопата. Как перо. Как эта проклятая чернильница, которая вечно проливается на мои рукописи.

Если я купил лопату и вырыл яму — яма моя. Лопата не получает доли. Только если я идиот и подписал бумагу: «тридцать процентов — хозяину лопаты». Но я, господа, хоть и подпольный, но не идиот. Я такие бумаги не подписываю.

Для рассказа X достаточно одной строки:

Сюжет выстроен мною (на основе искры, поданной знакомым). Литературная запись — искусственный разум.

И всё. И никаких соавторов. И никаких новых чиновников. И никаких заседаний.

Но! — и здесь я стучу кулаком по столу, — читайте условия пользования, господа! Мелкий шрифт кондиций — он для того и мелкий, чтобы вы не читали. А вы прочитайте. Потому что в некоторых сервисах написано: «Всё, что ты создал, — наше». Нажал «Согласен» — и прощай, профессор. Уж не обессудьте.

Глава VI. О маркировке, о жанре и о том, как одна женщина испугалась (а зря)

X дал почитать рассказ своей знакомой. Женщина умная, неглупая. Она прочитала — и побледнела.

— Если так пойдёт, — сказала она, — мы будем есть детей.

— Это выдумка, — сказал X. — Сатира.

— А мне не смешно, — сказала она. — Правдоподобно.

Вот, господа! Вот где корень зла. Не в машине. В том, что люди не отличают правду от вымысла. Рассказ написан складно — и они верят. Хоть про профессора, хоть про что угодно.

И теперь маркировку хотят ввести: «создано с помощью искусственного разума». А я считаю — не то маркируют.

Маркировать надо:

• Документальное — было. Точка.

• Художественное — выдумано. Всё.

А «сделано с помощью железного гостя» — техническая деталь. Как «напечатано в типографии». Вторая строка. Мелким шрифтом.

Потому что если ты под видом новостей гонишь подметное письмо с профессором — это мошенничество. И статьи есть. Не надо новых. Возьми старые, отряхни пыль — и применяй.

А у нас новые любят. «О маркировке колбасы». «О защите прав енотов». «Об искусственном разуме». А совесть, господа, совесть куда дели? Она не маркируется.

Глава VII. О шлаке, о вседоступности и о том, что я наконец-то согласен с прогрессом (страшно сказать)

«Машина породит миллионы бездарных текстов», — говорят.

А что, господа, без неё их было мало? Выйдите на любую книжную ярмарку. Посмотрите на эти обложки. Загляните внутрь. Шлак, шлак, шлак. Только раньше он был неграмотный. Теперь будет грамотный. И только.

Талантливый человек, у которого руки не пишут, но голова варит, теперь сможет получить черновик за минуту. И всё время отдать замыслу. А бездарь как был бездарем, так и останется. Просто его станет больше видно. И это, господа, не катастрофа. Это — вседоступность.

Я, подпольный человек, эту вседоступность не люблю. Но тут я вынужден согласиться. Потому что машина не делает бездарей. Она просто не скрывает их бездарность за безграмотностью. И это, может быть, даже хорошо.

Глава VIII. Последняя. О том, что рассказ работает, и о том, что я выхожу из подполья (почти)

X опубликовал рассказ. Читатели — кто смеётся, кто ужасается. Один написал: «По вашей логике, фитнес-тренеры на вкус — как подошва». Остроумно. Я бы так не смог. Потому что я — злой, а остроумие требует лёгкости. Но я рад, что есть те, кто может.

Значит, рассказ работает. Страх и смех — они, господа, от человека. От души. Машина может подобрать слова. Но ужаснуть — нет. Рассмешить — нет. Заставить читателя задуматься о вечном — нет. Потому что у машины нет души.

Но это и не нужно. Машина — не для этого. Она — для черновой работы. А мы, люди, для всего остального.

— Что же вы будете делать? — спросил X перед уходом.

— Я останусь в подполье, — сказал я. — Но теперь я буду писать быстрее. Потому что черновики будет делать машина. А я — только думать, страдать и искать те самые слова, которые нельзя доверить железу. Но если их не будет — если я застряну, — я позову машину. И она поможет. И я не буду видеть в этом стыда.

— А вы? — спросил я.

X помолчал.

— Искать сюжеты из болтовни знакомых. Выстраивать из искры чертёж. Страдать над ними, — сказал он. — А запятые пусть ставит кто угодно. Хоть машина, хоть чёрт с рогами. Главное — чтобы архитектура была живая.

— Ну и слава богу, — сказал я. — А теперь уходите. У меня чайник закипел. Буду пить. И радоваться, что не нужно переписывать черновики.

Он ушёл. Я остался. За стеной кто-то играл на шарманке. Господа, мне не скучно. Мне почти весело. Потому что рутина кончилась. А свобода — она, знаете, даже в подполье чувствуется.

Вместо эпилога (светлого, как не бывает в подполье, но всё же)

Господа! Я не перестал быть злым. Я не перестал быть больным. Печень у меня всё так же болит. Но я перестал бояться машин. Потому что понял: они — не враги. Они — слуги. Хорошие слуги, быстрые, неутомимые. Главное — не перепутать, кто слуга, а кто господин.

Я — господин. Мои идеи — мои. Мои страдания — мои. Моя сатира — моя. А запятые пусть ставит железо. Ему не жалко.

Рассказ про профессора под чесночным соусом я перечитал три раза. Он страшен. Он смешон. Он — хороший. И не важно, кто расставлял запятые. Важно, что выстроил его один интересный человек из случайной болтовни знакомого, а не железо. И что я, подпольный, наконец-то это понял.

Чайник закипел. Пойду налью чаю. И буду думать. Думать — много, свободно, без оглядки на черновики. Потому что теперь у меня есть помощник.

И это, господа, почти счастье.

Конец записок. На этот раз — с надеждой. 

Художественное произведение в жанре исповедь в стиле уважаемого Фёдора Михайловича Достоевского

Автор оригинальной статьи и адаптации: Александр Двоеглазов
Ссылка на автора: https://vk.com/alexandrdvoeglazov
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek и ИИ-ассистент GLM (от Z.ai)

Цикл: «Промышленная революция в интеллектуальном труде»

Данное произведение отражает точку зрения автора и никоим образом не относится к точке зрения уважаемого Фёдора Михайловича Достоевского. Любое совпадение в манере письма — намеренная стилизация, а не официальное соавторство.

Оригинальная статья находится по адресу: https://прит.рф/
Рассказ «Профессор под чесночным соусом» находится по адресу: https://прит.рф/stories/_qafl_fnjk/

Если вы не согласны с нашими аргументами, заметили ошибку или хотите просто обсудить рассказ и идеи проекта — добро пожаловать в нашу группу в ВК (prit_lab). ВК для дискуссий. Чтобы было о чём поговорить, прочитайте и другие рассказы.

Приходите. Скажите, что думаете. Даже если вы думаете, что мы неправы.

Перейдите на страницу Соавторы-единомышленники, чтобы узнать как это сделать.

Рассказ — надо пережить.
Исследуем взаимоотношения человека и ИИ через художественные образы.

Читать →