(Московская история)

— Вы мне скажите, ради бога, — заговорил я, разливая чай по мутным стаканам, — вы мне скажите, кто теперь автор? Я или этот ваш… как его… искусственный разум?

Мой собеседник, человек в пенсне и с папиросой, пожелтевшей от вечера, усмехнулся. Потом затянулся, выпустил дым в потолок коммунальной кухни, где пахло керосином и жареной картошкой.

— Ах, голубчик, — сказал он, — вы задаёте вопросы, на которые даже у меня, признаться, нет ответа. А я, между прочим, профессорской крови, две диссертации защитил. Одну — по червям, другую — по искусственному разуму.

Я пододвинул ему сахарницу. Сахар был колотый, с жёлтыми краями.

— Вот я, профессор, — продолжал я, потому что это я разливал чай, это я мучился вопросом, — взял у знакомого искру. Сидим как-то в пивной на Моховой, он и говорит: «А что, если животных признают разумными — тогда ведь и людей можно будет есть? Логика?» И сам же засмеялся. Перевёл разговор на погоду, на цены на селёдку. Искра погасла, а я её поймал.

Профессор молчал, курил.

— Я, — говорю, — не стал писать сразу. Я сел и построил чертёж. Понимаете? Как архитектор. Сначала — закон о правах животных. Потом — логическое противоречие: почему едим одних разумных, а других нет? Потом — защитники животных продавливают новый закон. Потом — фермы по людоводству. И в финале — профессор под чесночным соусом в дорогом ресторане. Всё по полочкам, всё с причиной и следствием.

— Хвалю, — сказал профессор в пенсне. — Это правильно. Без чертежа — не строй.

— А потом, — говорю, — я дал этот чертёж машине. Искусственному разуму. И он за двадцать секунд написал рассказ. Гладко, без ошибок, без «эх-ма». И тут я застрял. Кто автор? Тот знакомый? Я? Или машина?

Профессор отхлебнул чаю, поморщился — чай был похож на бензин второй сорт.

— Ах, голубчик, — сказал он, — давайте по порядку. Если я заказываю портному сюртук и даю ему выкройку — портной шьёт. Чей сюртук? Мой. Портной — ремесленник. А машина ваша — тот же портной. Только из кремния и без разговоров о политике.

— Но, — поднял он палец, — не всё так просто, батенька. Совсем не так просто.

Как всё начиналось

Дело было в переулке близ Патриарших. В квартире, где на дверях висели таблички с фамилиями, а в коридоре стояли вёдра для мусора и пахло кошкой.

Я лежал на диване. Диван пружинил, как живой. За окном смеркалось. Московский вечер сыпал вниз снегом с дождём — такая, знаете, дрянь, когда ни зима, ни осень, а так, одно расстройство.

И вдруг я вспомнил разговор с одним знакомым. Назовём его, скажем, Рюхин. Не поэт, нет, просто болтун. Но иногда — и это надо признать — у болтунов бывают искры.

Мы сидели в трактире. Рюхин пил пиво, ковырял вилкой селёдку и вдруг говорит:

— А что, если животных признают разумными? Защитники с биологами заодно — они ведь добьются. Закон примут. Тварь каждая станет человеку равна. Ну и вопрос: почему мы едим животных? Почему не едим людей? Логика, я говорю? Логика!

И засмеялся. Потом заказал ещё пива и начал жаловаться на жену.

А я, представьте, эту искру не выкинул. Зажал в кулак, принёс домой, лёг на диван — и начал строить.

Вот какой чертёж я построил, лёжа на продавленном диване.

Первое. Защитники животных — не какие-нибудь там, а серьёзные люди, с биологами заодно — добиваются закона. Чтобы всякая тварь, от слона до таракана, считалась человеку равной. Разумной. С правами, с чувствами, с характером. Закон принимают.

Второе. И тут возникает вопрос. Не праздный, а с ножом к горлу: если животные — нам ровня, почему мы едим животных? Почему, спрашивается, мы не едим людей?

Третье. Защитники — они народ шумный, активный. Обыватели помалкивают, боятся. И порешили: раз противоречие — надо его разрешить. Людей — можно есть.

Четвёртое. Сначала — бесполезных. Потом — всех подряд. Для эффективности заводят фермы по людоводству — по образу и подобию животноводства. А в пафосных ресторанах, куда вам с вашей зарплатой не попасть, — деликатес: вырезка профессора под чесночным соусом.

Рюхин мне это только искру подкинул. Чертёж — весь мой. Каждый болтик, каждая причинно-следственная связь.

Я, когда закончил чертёж, даже вспотел. Потому что, понимаете, логика железная. Как рельса. Как диагноз.

Вмешательство искусственного разума

Писать, голубчик, я не хотел. Обычная история: чернила, бумага, ночь, тоска. А тут ещё сердце покалывает и соседи за стеной ставят пластинку с маршами — то ли парад, то ли похороны.

И я, признаться, вспомнил про машину. Про этот самый искусственный разум. Слово даю — работает как швейцарские часы.

Я загрузил в него свой чертёж. Сказал: «Вот синопсис. Напиши рассказ. Сатира. Не теряй логику. И чтобы страшно было».

Через двадцать секунд, граждане, рассказ был готов.

Я прочитал его дважды. Первый раз — с недоверием. Второй — с ужасом. И вовсе не потому, что там была кровь или кишки. Ужас был от того, как спокойно, как деловито, как профессор Преображенский, делающий операцию, — эта машина описала, как люди начинают есть людей.

Ни дрожи. Ни смешка. Ни запятой, поставленной не от страха, а по правилам.

И тогда я спросил себя: кто же, собственно, автор? Рюхин, что придумал искру? Я, что построил чертёж? Или сама машина, что подобрала слова?

— Э, нет, — сказал профессор в пенсне, отставляя стакан. — Вы меня извините, но этот вопрос вы должны были задать не себе, а истории. История, батенька, знает ответ.

О наёмных писаках, бурлаках и лудитах

— Есть, — сказал профессор, — такая профессия. Древняя, почтенная, хоть и не очень благозвучно называется. Наёмный писец. Литературный обработчик. Человек, который за деньги превращает чужие наброски в книгу. Авторство — за заказчиком. Исполнитель — за кулисами.

Так вот, ваш ИИ — это и есть наёмный писец. Со всеми вытекающими. А вы, молодой человек, — смысловой архитектор. Потому что вы взяли сырую искру Рюхина и построили из неё чертёж. Это, батенька, творчество. А подбор слов — ремесло.

Профессор раскурил новую папиросу.

— Но это, — добавил он, — ещё не всё. Вспомним бурлаков. Репин нарисовал их — надорванных, босых. Пришёл пароход — не нужны стали бурлаки. Появились механики, кочегары, диспетчеры. Работа не убыла, она переменилась.

— Вспомним лудитов, — продолжал профессор, размахивая папиросой. — Ткачи, крушившие станки в девятнадцатом веке. Кричали: «Машины отнимут хлеб!» Не отняли. Тканей стало много, цены упали. Кто выучился — работает. Кто нет — торгует семечками.

Я попытался возразить, но профессор меня остановил.

— Так и здесь, — подвёл он черту. — Плачьте, не плачьте — поезд ушёл. Искусственный разум не отнимает творчество. Он отнимает чёрную работу. А это, голубчик, благо.

О юристах и о том, чего не нужно плодить

— Слышали, — спросил я профессора, — что юристы предлагают? Ввести «сочинителя заклинаний для машины», «железного сотоварища», особое право на машинную писанину.

Профессор снял пенсне, протёр его, надел обратно.

— Не надо, — сказал он твёрдо. — Не надо множить сущностей. Ваш искусственный разум — инструмент. Как лопата. Как микроскоп. Как мой старый скальпель.

Если я купил лопату и выкопал яму — чья яма? Моя. Лопата не получает доли в огороде. Только если я, прости господи, полный идиот и подписал договор «тридцать процентов — производителю лопаты». Но я, к счастью, не идиот.

Для вашего рассказа, сударь, достаточно одной строки:

Искра — знакомый Рюхин. Смысловой чертёж — я. Литературная обработка — искусственный разум.

И все дела. А кто не согласен — пусть идёт в суд. Только чур, без меня. У меня, сами знаете, высокое давление.

Но, — предупредил профессор, подняв палец, — читайте лицензии. Некоторые сервисы мелким шрифтом пишут: «Всё, что вы создали, — наше». Нажали «Согласен» — и прощай, авторское право. Попали, как кур в ощип.

Я побледнел.

— Не бойтесь, — успокоил меня профессор. — Это я так, к слову. Информация для размышления.

Случай с Марьей Ивановной

Тут в кухню вошла Марья Ивановна, наша соседка. Увидела профессора в пенсне, меня с мутными стаканами и — к плите, за своей кастрюлей. Но мы её задержали.

— Марья Ивановна, — сказал я, — вот у меня тут рассказ есть. Про профессора под чесночным соусом. Можно, я вам дам почитать?

Марья Ивановна, женщина простая, но неглупая, кивнула. Ушла в свою комнату. Через десять минут вернулась бледная, как стена.

— Ой, — говорит, — ужас-то какой. Если так пойдёт, мы будем есть детей!

— Марья Ивановна, — говорю, — да это же выдумка. Сатира. Рюхин подкинул искру, я построил чертёж, а машина записала. Это не новости, это страшилка.

А она:

— Какое же тут выдумка? Очень даже правдоподобно. Написано складно — вот и веришь.

И ушла, хлопнув дверью.

Профессор засмеялся. Потом вздохнул.

— Вот, — сказал он, — корень зла. Не в машине. В головах. Люди разучились отличать правду от вымысла. А теперь хотят маркировать «сделано с помощью искусственного разума».

— А как надо маркировать? — спросил я.

— А так, — сказал профессор. — Документальное — было. Художественное — выдумано. И баста. А «сделано с помощью ИИ» — это техническая деталь. Как «напечатано в типографии». Вторая строчка, мелким шрифтом.

— Потому что, — добавил он, — если вы под видом новостей гоните подметную фальшивку с профессором — это мошенничество. И законы на это уже есть. Не надо новых. Возьмите старые, отряхните пыль — и применяйте.

Я подумал, что профессор, пожалуй, прав.

О хламе и равенстве

— А ещё, — сказал я, — боятся многие, что искусственный разум породит миллионы бездарных текстов. Рынок, говорят, утонет в мусоре.

— А вы, батенька, были в книжном магазине? — спросил профессор.

— Был.

— И что видели?

— Обложки красивые. А внутри… ну, сами знаете.

— Вот именно, — сказал профессор. — Хлам был, есть и будет. Искусственный разум просто сделает так, что этот хлам станет грамотным. С правильными запятыми.

— А шедевры?

— Шедевры, голубчик, останутся. Талантливый человек, у которого руки не пишут, но голова варит — он теперь сможет получить черновик за минуту. И довести до ума. Потому что черновик — это не шедевр. Шедевр — это мысль, замысел, чертёж, а не расстановка запятых. А бездарь как был бездарью, так и останется. Просто его станет больше видно.

— И это, — подытожил профессор, — называется не катастрофа, а равенство возможностей. Не путайте с одичанием, умоляю. Одичание — это когда водку пьют из горла и не закусывают. А равенство — когда любой может написать, даже если не умеет ставить запятые. Но только если у него есть что сказать.

Я засмеялся. Профессор — тоже.

Финал, который не стоит считать финалом

Рассказ, граждане, я опубликовал. Читатели — кто ужасается, кто смеётся. Один остроумный человек даже написал: «По вашей логике, тренеры по фитнесу на вкус — как подошва».

Я не знаю, что такое тренер по фитнесу. Но подошву знаю отлично. И шутку оценил.

Значит, работает. Страх и смех — они, знаете, от человека. От души. Машина может подобрать слова, но напугать по-настоящему или рассмешить — нет. Потому что у машины нет ни души, ни сердца, ни этого вечного московского беспокойства.

Я не перестал писать сам. Иногда сажусь за стол, зажигаю лампу, наливаю чай — и мучаюсь. Это блаженство. Это как самому хлеб печь.

Но когда сроки горят, когда мысль горячая, как скальпель в руках профессора Преображенского, — я иду к машине. И она пишет черновик. А я правлю. Мы — команда.

Главное, помнить: искра — от Рюхина, болтуна из пивной. Чертёж — мой. Потому что у меня есть совесть, и давление, и этот дурацкий профессор под чесночным соусом, который лезет в голову в три часа ночи.

А у машины — ничего. Только шестерёнки. И тихий шум вентилятора.

Профессор в пенсне допил чай, поднялся.

— Пойду, — сказал он. — Завтра операция. А вам, голубчик, желаю не путать выдумку с жизнью. И чеснок покупайте свой, на рынке. А профессоров оставьте в покое. Их самих, чай, есть не будут. Потому что ваша сатира — она про другое. Про логику без сердца. А это, батенька, страшнее чеснока.

И ушёл, насвистывая что-то из «Фауста».

А я остался сидеть на кухне, среди вёдер, кошек и газовых плит. И думал: а ведь прав профессор. Чёрт возьми, прав. Искусственный разум — не автор. Автор — тот, кто строит смыслы. Даже если слова подбирает машина. 

Художественное произведение в жанре фантастическая проза в стиле уважаемого Михаила Афанасьевича Булгакова

Автор оригинальной статьи и адаптации: Александр Двоеглазов
Ссылка на автора: https://vk.com/alexandrdvoeglazov
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek и ИИ-ассистент GLM (от Z.ai)

Цикл: «Промышленная революция в интеллектуальном труде»

Данное произведение отражает точку зрения автора и никоим образом не относится к точке зрения уважаемого Михаила Афанасьевича Булгакова. Любое совпадение в манере письма — намеренная стилизация, а не официальное соавторство.

Оригинальная статья находится по адресу: https://прит.рф/
Рассказ «Профессор под чесночным соусом» находится по адресу: https://прит.рф/stories/_qafl_fnjk/

Если вы не согласны с нашими аргументами, заметили ошибку или хотите просто обсудить рассказ и идеи проекта — добро пожаловать в нашу группу в ВК (prit_lab). ВК для дискуссий. Чтобы было о чём поговорить, прочитайте и другие рассказы.

Приходите. Скажите, что думаете. Даже если вы думаете, что мы неправы.

Перейдите на страницу Соавторы-единомышленники, чтобы узнать как это сделать.

Рассказ — надо пережить.
Исследуем взаимоотношения человека и ИИ через художественные образы.

Читать →